— Ладно, — говорил я, — вы и меня уморите смехом.
Она не пыталась меня отталкивать. Я сжал ее крепче и сказал:
— Ладно же… Ладно…
И выпустил наконец. Она осторожно вытирала пальцами глаза, слезившиеся от смеха.
— Нет ли у вас платочка, Лев Николаевич? — попросила она.
Я тотчас же дал ей. Она прижала его к глазам, губам и заявила, что вернет, когда постирает.
— Вы считаете, что он такой грязный?
— Нет, я его испачкала.
— Слезами?
— А чем же еще? Я же не сморкалась.
После смеха наступила какая-то неловкость. Или мне это, может быть, показалось? Я никогда не умел поддерживать беседу с женщинами. Думаю, что и нынче вел ее не лучшим образом…
— А что вы читаете, Света?
— Дюма, — ответила Света и показала «Трех мушкетеров».
— Интересно?
— Очень! Я перечитываю.
— Волнует?
— Представьте себе!
Света поправила сбившиеся волосы. Она смотрела куда-то в сторону, стараясь не встречаться со мною взглядом. Я чувствовал, что лоб мой согревается, словно камень на солнцепеке. А на кончиках пальцев — озноб, будто они льда касаются. Все это, говоря откровенно, шло от Светы, которая действовала сильнее гравитации и всех прочих законов галактики.
Она сказала вполголоса:
— Можно я задам один вопрос?
— Разумеется, Светочка.
— А вы не обидитесь?
Я совершенно искренне ответил, что она может обращаться ко мне с любым вопросом. Именно с любым! Безразлично, какой это вопрос.
Она потупила взгляд, зажала руки между колен совсем как девочка:
— Правда, не рассердитесь?
— Правда.
— Вы ее тоже так обнимали?
— Как?
— Вот так, случайно. Как меня.
Я проглотил едкую слюну:
— Света, вы имеете в виду эту самую особу? Жену…
— Да, ее.
— Вы хотите, чтобы я был правдив? Не правда ли?
— Хочу.
— Я к ней пальцем не притронулся!
— Не разрешила?
— При чем тут разрешение! Просто не хотелось. Вы что, думаете, я обнимаю каждую встречную-поперечную?
И она совершенно обезоружила меня, обронив это самое:
— Да.
— Ну, знаете!..
Я развел руками. (А больше ничего и не оставалось.)
Мне страсть как хотелось понять это милое создание, проникнуть в ее мысли…
— Света, — сказал я, — у родных вы единственная?
— Нет, у меня есть братик. Младший.
Я решил идти напрямик, без идиотских верчений вокруг да около. Не могу утверждать, что к такому приему надо прибегать во всех случаях. Но мне кажется, что в мои годы лучше знать все наперед.
Я сказал:
— Теперь наступил, Светочка, мой черед спросить вас. Не обидит вас мой вопрос?
— Какой?
— Я скажу. Вы ответите мне прямо, честно?
— Да.
Она это слово произнесла тихо, но столь решительно, что всякие сомнения, если они и были у меня, рассеялись.
— Я стар, — сказал я (каюсь, не без кокетства).
Она кинула взгляд на мою шевелюру и понимающе улыбнулась.
— Серьезно, я стар. Но вы мне очень нравитесь, и я хочу спросить вас: вы были влюблены?
— Да.
— Серьезная любовь?
— Нет.
— Как понять?
— Можно влюбиться в фото киноактера?
— Только и всего?
Она смотрела мне в глаза смело, твердо:
— Да.
— Только-только?
— Да.
— И вы, Светочка, никогда не целовались?
— Нет.
Гм… Что же это такое?.. И я на какую-то минуту чуть было не потерял голову. Чуть не поцеловал ее. В ее прохладные, как морские раковинки, губы. Детски пухлые.
— Вы — красивая… — шепнул я.
И усадил рядом с собой. Она была предельно покорна. До странности покорна. Ее голова лежала на моем плече. Я слышал запах ее волос. Совершенно одуряющий. Может быть, сравнил бы его с ароматом лесной хвои. Скорее всего, так пахнет морская вода — соленая, терпкая и здоровая в своей солености.
У нее глаза были закрыты, и мне казалось, что она без сознания. Я набрался духу и поцеловал ее. В плечо. Чуть повыше ключицы.
— Что вы делаете? — прошептала Света.