— Как это понимать?
— Исключительно философски. Не прыгай, человече, выше своей головы. Пойми трагичность своего положения!
— Трагичность?
— Если угодно: трагикомичность. Да-с, царь природы, так обстоит дело! Вы можете любоваться сколько влезет закатами и восходами, можете делать вид, что вы довольны всем, — это ваше право, уважаемые мещане двадцатого века.
Мы с Лидочкой напустились на него. Изобличили в нем пессимиста, заклеймили его как мрачного философа. Он слушал нас безучастно, упершись носом в небо.
— Что же нам делать? — спросил я. — С горя рвать на себе волосы?
— Зачем?
— Вот я и спрашиваю: зачем? Зачем, отталкиваясь от факта мироздания, от фактического положения нашей планеты среди галактик, рядиться в трагиков?
— Затем, чтобы ощутить свое ничтожество.
— Ну, знаете…
Я присел. По-турецки поджал под себя ноги. Спросил Лидочку: не похож ли наш спор на спор двух схоластов? Она сказала, что похож, ибо безрезультатен…
— Я вам скажу так, — продолжал Валя несколько горячее, я бы сказал, человечнее. — Учитывая наше одиночество, надо обратить внимание на какие-то иные проблемы. Как это делает человек на пустынном острове, с которого ему никогда уже не выбраться: смириться и заняться усовершенствованием духовных качеств и благоустройством жизни, начисто выскребая из души жестокость и властолюбие.
— Устроить подобие всемирного монастыря?
Валя повернулся ко мне. Он казался сердитым. Лоб его испещрен морщинами.
— Знаете что, Лев Николаевич? Я — ученый и знаю наше истинное положение. Недалеко то время, когда один современный алхимик сможет начисто уничтожить весь наш шарик своим адским изобретением. В этой обстановке наш долг заключается в том, чтобы взяться за ум и поскорее взглянуть на мир несколько иными глазами. Бьет час! — закончил Валя многозначительно. И полез в воду…
Жена его усмехнулась, глядя ему вслед.
— Конец света! Ясно вам? — сказала она.
— Что с ним, Лидочка?
— Наверное, разойдемся… — Ее безразличный тон поразил меня, и я подумал, что дело это у них давно решенное. И, как бы подтверждая мою мысль, она объяснила:
— Он предложил поехать на Кавказ. Надеялся, что отношения наши как-то склеятся. Но я — киевская ведьма, и я не верю в склеенную любовь. — Она сверкнула глазами: — Мне нужна настоящая, неподдельная!
Я возьми да и сболтни:
— А меня вы могли бы полюбить?
Лидочка пытливо посмотрела на меня. Постепенно на ее лице проступила широкая, привлекательная улыбка — с ямками на щеках и подбородке, со звездочками в зрачках и мелкой дрожью обеих губ.
— Вас? — сказала она, проводя руками вниз от груди к бедрам. — Может быть… Знаете, что я обожаю? — Из ее глаз посыпались зеленоватые искры. — Чтобы охватили меня, как обручем, и сожгли.
Я кивнул на море, где бултыхался Валентин:
— Можно ли жечь сильнее?
— Вы о нем?
— Да.
— Он? Отчасти да… Но мне нужен особенный человек… Я, например, совсем не уверена, что таким можете быть вы.
Она осматривала меня бесстыдно, как вола какого-то или лошадь на базаре. Что делать? Я молчал, глотая горькие слюни.
— Ладно, Лев Николаевич, перенесем этот разговор на более удобное время. — И снова этот странный взгляд, подернутый индевью. — Только, чур, не обижаться. Испытание будет настоящим, беспощадным.
— Вот это по мне!
Она поднялась и медленно опустила в воду свое тело — пружинистое, молодое, как у Афродиты. (Наш фотокорреспондент сказал бы о ней: «Это прекрасный загорелый сюжет с хорошими ножками».)
Мне в голову вдруг пришла такая мысль: она любит Валю. Она очень его любит!.. Однако не дурачиться она не может. Вот и дурачится. Не только с ним. А и со мной. Они оба дурачатся.
Она скрылась под водой. И Валентин нырнул и надолго исчез в пучине. Показался он снова метрах в тридцати правее от нас.
Я уставился в небо и вдруг ощутил себя ничтожеством, более одиноким, чем Маленький принц Экзюпери на крохотной планете.
6
Вчера, ложась спать, видел сквозь окошечко Свету. Она стояла, опершись о перила. И казалась задумчивой. Глядела куда-то в землю, точно в колодец. Потом она прошла на лестницу и, вероятно не подозревая, что я слежу за ней из своей хибары, сбросила с ног тапочки и стала в таз с водою.
За несколько дней Света загорела и походила на креолку из романов Майн-Рида. Не только ее вид, а и вся обстановка субтропиков навевала невольные сравнения с Майн-Ридом.
Вдруг девушка посмотрела в мою сторону. Ее глаза были широко раскрыты — так смотрят настороженные лани. По-видимому, темень в моем бунгало успокоила ее, и она продолжала омовение. Подобные видения перед сном не сулят мужчине ничего доброго, и я подумывал о порции барбамила или нембутала, которые у меня всегда под рукой.