Было ли в ней столько блеска, сколько в Лидочке (в смысле женственности и красоты)? Думаю, что нет. Ведь та — настоящая женщина, вполне оформившаяся, а эта еще, можно сказать, подросток. Но и Света обладала несомненными достоинствами, главное из которых — девятнадцать лет и полное отсутствие какой-либо изощренности в человеческих отношениях — так сказать, стопроцентная душевная целина.
Вот наконец Света вытерла ноги, вылила воду из таза и, еще раз бросив взгляд в мою сторону, удалилась в свою комнату. Вскоре свет погас во всем доме Анастасии Григорьевны. И я улегся в постель.
Света стояла у меня перед глазами. Она появлялась откуда-то из темноты. Словно наплывом в кинематографе. Казалось, готова была заговорить со мной. Так явственно, будто живую видел ее.
Я закурил. Это было великолепно — лежать вот так и закурить. Пуская клубы дыма. И представьте себе — в клубах дыма снова и снова оживала Света. Я уж потянулся за стаканом воды, чтобы принять таблетку барбамила. Однако оставил эту мысль. Уж очень все это было необычайно…
Уснул я совершенно незаметно. Удивляюсь, как это не спалил хижину окурком непогашенной папиросы.
Когда же открыл глаза, чуть было не вскрикнул, — сон или, точнее, видения мои продолжались: в окошке светилось ее лицо.
Не сознавая еще хорошенько, что происходит, я сладко потянулся, разом привстал и уставился на окошко.
Света помахала мне рукой и этак легонько постучала пальцами по стеклу. Да, я все видел ясно и все слышал. Нет, это был не сон! А что же тогда? Явь?
Поманил ее к себе — и чем-то встревоженное Светино лицо исчезло. В следующее мгновение девушка появилась в дверях — благо я их никогда не запирал ввиду полной бессмысленности подобной меры: уж слишком хрупким было дверное полотно.
Она, видимо, очень стеснялась. Не знала, куда девать глаза. И руки. Мы смотрели друг на друга молча, пока я не нашел в себе мужества попросить ее присесть.
— Спасибо, — прошептала она и аккуратно опустилась на краешек стула.
— Света, как хорошо, что вы пришли, — сказал я.
— А вы ругать не будете?
— За что?
— За то, что ворвалась ни свет ни заря.
— Что вы!.. А который теперь час?
— Не знаю.
— Анастасия Григорьевна спит?
— Нет, проснулась. Я у нее попросила разрешения прийти к вам.
— Разрешения?
— Да.
Она говорила шепотом. Была тщательно причесана и одета в белое, свежепоглаженное платье. А с меня пот течет градом. У меня сохнет во рту от волнения. У меня сердце рвется наружу.
— А я думала о вас…
Она горько усмехнулась.
— Когда же, Света?
— Всю ночь. Это глупо, да?
Света, кажется, готова провалиться сквозь пол (что вовсе не трудно при некотором усилии).
— Расскажите, Света, все, — взмолился я. — Расскажите, что и как вы думали? Когда это было? Я очень прошу.
— Может быть, не стоит?
— Умоляю вас, Света!
Я отодвинулся к стенке, усадил ее на постель.
— Расскажите все, Светочка, все до последней мелочи. Это очень важно. Я потом все объясню.
Она сказала:
— Вечером, перед сном, я мыла ноги. И мне почудилось, что кто-то смотрит на меня. Пристально-пристально. Будто сверлит буравом.
— Сбоку смотрели или сзади? — попросил я уточнить.
— Спереди. Вот так, как вы сейчас.
— Вы полагаете, Света, это был я?
— Нет, нет! — Света протестовала энергично. — У вас свет был погашен. В окошке было совсем темно. Вы спали. Я легла, а все равно: на меня кто-то смотрел.
— И вам стало страшно?
Света ладонями прикрыла лицо.
— Нет, — прошептала она.
— Почему же, Света? Ну почему же? — допытывался я.
И она призналась.
— Потому, что это были… Это были…
— Я слушаю, Света.
— Вы!
— Что я?
— Вы на меня смотрели.
— Я?!
— Да, вы.
Я притворился, что оскорблен таким подозрением. Поклялся, что лежал у себя в бунгало, что спал мертвецким сном, что не выходил за порог. Она скрестила на груди руки. И чуть не заплакала:
— Лев Николаевич, знаю, что это были не вы. Я ничего худого о вас не подумала. Мне только казалось, что это вы. Ей-богу, я правду говорю.
— Верю, — сказал я, сжимая ей пальцы.
— Так вот, сначала мне казалось, что кто-то подглядывает. Это там, на крыльце, когда ноги мыла. А в комнате я слышала даже слова…