— Вы не припомните, Света, что вам говорили?
— Что?
Света задумалась. А потом спросила:
— Все рассказать?
— Именно все, Света! Объясню вам позже, для чего это надо.
— Хорошо.
И она, припоминая подробности, рассказала о том, как в ушах у нее звенел живой голос. Этот голос нашептывал ей самые нежные нежности, совершенно непривычные для ее слуха, чтобы могла их просто придумать. Я допытывался, как звучал голос — сильно или тихо и какого был тембра… Она все объяснила. Может быть, это было телепатическое явление? Так называемая биологическая радиосвязь. А как же иначе это объяснить?..
Я коротко рассказал Свете о телепатии, о том, как в нее не верили наши ученые, но что в последнее время вопросы телепатии занимают умы биологов. Не упустил, разумеется, американского опыта, когда телепатическая связь осуществлялась на огромном расстоянии, и притом с подводной лодки. Есть сила, утверждал я, еще недостаточно изученная. Эта сила способна принимать и передавать на расстояние человеческие мысли. Отлично пользуются такой связью животные. Инстинктивно, разумеется. Отсюда можно сделать вывод, что биологическая радиосвязь в человеческом обществе — явление атавистическое, отмирающее. Однако при определенной тренировке можно достичь поразительных результатов…
Светлана слушала внимательно. Мне казалось, что объясняю все очень понятно. Не преминул рассказать и об особых радиолучах, испускаемых человеческим глазом, и о том, что обнаружено особое свечение организма — зеленовато-голубое. Причем у женщин эта окраска несколько иная — так же как особые токи, излучаемые ими. Сдается мне, что говорил весьма убедительно. Во всяком случае, не жалел ни слов, ни темперамента…
— Помнится, где-то читала, — проговорила Светлана, — что телепатия — лженаука.
— И не то еще могли прочитать! — воскликнул я. — Разве мало честили генетику? Мало трепали эту науку? Чем только ее не объявляли?! А теперь признают. Даже институты генетики открывают. Телепатия, Света, вещь не простая. Сейчас даже трудно определить ее пределы и возможности…
— Лев Николаевич…
— Слушаю, Света.
— Лев Николаевич, как вы считаете, к примеру: этот призрак вызывала я сама? Или вы его присылали ко мне?
Она сидела ровная, неподвижная. И настороженная. Чувствовал, как ее била мелкая-мелкая дрожь. Точно перепелку.
— Нет, Света, никого вы не вызывали. Это я напросился к вам. Это я глядел на вас, когда вы мыли ноги в тазу.
— Вы?
— Ну да. А кто же? Я думал о вас крепко-крепко. Мои мысли передались вам. Вы их приняли, как чувствительный радиоприемник.
— А что обо мне думали?
— Только хорошее! — пылко воскликнул я. — Мне до смерти хотелось видеть вас.
— Почему вы думали именно обо мне?
Вопрос, скажем прямо, не из простых. Это тот самый вопрос, который часто решает судьбу двух людей. Если сказать, что думал потому, что люблю ее безумно, — значит, сжечь за собою мосты, значит, принять определенное решение. Такой ответ во мне еще не созрел, а лгать было противно.
— Почему я думал о вас, Света? Скажу вам откровенно: вы мне просто нравитесь.
— Правда?
— Истинная!
— А та дама тоже нравится?
«Она знает все, — сказал я про себя. — Она следила за мной. А впрочем, не так уж трудно узнать, с кем валяешься на пляже, — ведь не хоронишься от посторонних!»
— Нет, — сказал я искренне, — вы совсем другая. Если сказать грубо: вы меня волнуете.
— Как это — волную?
Неужели же должен растолковывать ей, что значит «волнует»?..
— Как тебе сказать, Света? Не могу равнодушно смотреть на тебя… на тебя… Понимаешь?
— Нет.
Как это еще объяснить? И возможно ли?
— А если поцелую, Света, поймешь?
Она смешно прикрыла губы ладонью. Точно маленькая. Тогда я поцеловал в щеку.
Глаза у нее были большие, насмешливые. Она, казалось, готова была расхохотаться.
— Вы довольны? — спросила она.
— Очень, Света.
Она пожала плечами: дескать, очень это странно, странно, что один поцелуй может кого-то осчастливить. А что я счастлив — у нее на этот счет не могло быть сомнений. Счастье светилось вокруг меня щедрым светом. Был я вполне счастлив. Счастлив бездумно, безотчетно.
— Лев Николаевич, а вы еще будете беседовать со мной? Как этим утром?
— Буду, — ответил я, не задумываясь, и, кажется, вполне серьезно.
Она легонько вскрикнула. Скорее, от девичьего кокетства, нежели от испуга, который тщетно пыталась изобразить на лице.
— Зачем же?
— Затем, что нравитесь, — сказал я. — Я же говорил: вы очень мне нравитесь! Очень, очень!