— Ах, это что-то насчет растратчиков.
— Вот-вот!
— Не знаю начальника.
— А кто прокурор?
— Тоже не знаю.
— Вы — ангел! — произнес Витольд, презрительно оглядывая Виктора. — Вам бы в Диоскурии жить. Там не работал обэхаэс. Вот была житуха!
Виктор почувствовал себя виноватым перед человеком, который, видимо, пообещал ему автомобильные покрышки.
— Хотите, я справлюсь, кто начальник обэхаэс?
— Если можно.
— И кто в прокуратуре — тоже выясню.
— Неплохо бы! Между прочим, не имею права вас обязывать.
Витольд растянулся на песке.
— Начальник, — обратился он к Вале, — вы, кажется, химик?
— Допустим.
— Нельзя ли организовать в Скурче производство золота? Прямо из моря его выкачивать, поскольку на Диоскурию надежд маловато.
— Это можно.
— Вы были бы директор, а я работал бы у вас на базе.
— Мы работали бы в убыток, — заметил Валя.
— Ну и что? — сказал Витольд. — Мало у нас убыточных предприятий? А зачем потребитель существует? Вы представляете себе — зачем?
Валя ответил:
— Наверное, для того, чтобы потреблять.
— Устарелый взгляд! Для того, чтобы убытки покрывать!
Я слушал всю эту болтовню и пришел к выводу, что Витольд большой делец. Ему палец в рот не клади. Это один из тех гешефтмахеров, которые время от времени украшают своими именами газетные рубрики «Из зала суда». Вредоносность подобных типов не в том, что сами по себе они — махинаторы. Это полбеды. А в том, скорее, что растлевают вокруг себя все и вся. Одно соприкосновение с ними преступно с моральной точки зрения и несомненно преступно при деловом контакте. Я знаком с этой породой людей. Их хлебом не корми, но дай возможность обделать какое-либо грязное дельце. Все равно какое, лишь бы было оно доходно.
Шукур, например, был о Витольде самого высокого мнения. По его разумению, этот москвич олицетворял деловитость и коммерческую честность. Я могу без расписки доверить ему миллион, заявил Шукур. Особое впечатление произвел на директора «Националя» следующий факт. Витольд позвонил в Москву — и в Скурчу прибыл груз: бочонок атлантической селедки пряного посола и бочонок кетовой икры. Как в стародавние времена, векселем в этой сделке служило честное слово Шукура. Однако и Шукур оказался на высоте: он тут же выплатил москвичу условленную сумму. Витольд, в свою очередь, отозвался о Шукуре так: человек-кристалл! Не знаю, ясно ли видит рыбак рыбака, но жулики далеко-далеко видят друг друга…
Витольд все еще нежился в песке, когда его окликнула жена — женщина пухлая, как подушка.
— Пора ехать! — предупредила она.
Витольд живо поднялся.
— Поехал я, — сказал он. — Надо в город смотаться. Мне обещали вырезку. Там же я и зажарю. В ресторане.
— Это хорошо, — облизнулся Виктор. — Вырезка и алычовая подливка! Что может быть лучше?
— Что? Лучше литр холодного молока, — возразил Витольд. — С хорошим белым хлебом и маслом. И с зернистой икрой.
— Нет! — отрезал Виктор. — Я — за кавказский стол!
— Я тоже, — согласился москвич. — Но сначала — икру, а потом горячие кавказские блюда.
— Кому что нужно в городе? — осведомился Витольд.
— Если не трудно, привезите каких-нибудь сигарет, — попросил я. — Все равно каких.
— Есть!
— И черного хлеба, — бросил вдогонку Валя.
— Есть! — повторил Витольд, убыстряя шаг.
Мы смотрели вослед ему с любопытством. С пребольшим. Виктор безошибочно определил:
— Жук!
8
Лежу на скрипучих нарах и слушаю жужжание холодного водорода, разлитого по всей вселенной. В ушах всегда что-то шумит при абсолютной тишине. Поэтому-то я и приписываю его соответствующему поведению водорода, которого, разумеется, простым ухом не уловишь. В моем ящике, как это ни странно, я бы сказал, прохладно. Ветерок вдруг заскочит в окошко. То ненароком шмыгнет через дверь. Если я скажу, который час, вас не удивит прохлада: три часа утра! В такое время всем нормальным спать положено. А я не сплю. Возможно, ветерок повинен в этом. Я даже озяб. И это в июле! Да еще где! В самой Скурче!
В углу хоронится от посторонних глаз заветная бутылочка. Если не ошибаюсь, в ней осталось немножко целебной жидкости. Верно, не ошибся. Прикладываюсь к ней — и чувствую себя значительно лучше. Проходит озноб, настроение резко поднимается. Пусть теперь дует этот ветерок сколько ему влезет!
Выглядываю в окошко. Оно не больше корабельного иллюминатора, только квадратное. В сером предутреннем свете я вижу дом Анастасии Григорьевны. Он молчалив. Точно пустой. Я спрашиваю себя: неужели вовсе не думает обо мне моя Светлана? Почему это мои мысли будят ее, а я совершенно не ощущаю ее биологических радиоволн? Или они очень слабы, или она крепко спит, и ничто не тревожит ее сна?