Вахтеру, сидевшему в бюро пропусков, я показал свое журналистское удостоверение.
— Проходите, — сказал он.
— А к кому? — спрашиваю.
— В приемную председателя. Там скажут.
Поднялся на второй этаж старинного, добротно построенного особняка. Оказалось, что председателя нет. Один из его заместителей был занят, и меня направили к другому.
Я осторожно приоткрыл массивную, цвета слоновой кости дверь и очутился в просторном кабинете. За дубовым столом сидел бледный большеглазый мужчина. Перед ним возвышался ворох бумаг.
— Можно? — сказал я, перешагнув порог.
Он кивнул. Глаза у него были грустные, а точнее, усталые. Я про себя тут же охарактеризовал его: скучный, сухой чиновник… С тем и присел к столу.
— Слушаю вас, товарищ.
Голос у него глухой, надтреснутый.
Я в двух словах объяснил, кто я, что я и почему побеспокоил… Пока излагал свою просьбу, — «хорошо бы вмешаться в дела скурчинского колхоза и так называемого рыбозавода», — у заместителя председателя в уголках губ медленно зрела улыбка. Чуточку ироническая…
Он сидел в кресле ровно, руки лежали на столе. И все время пытливо глядел на меня. Наверное, ему было под пятьдесят. На голове отличные, вьющиеся черные волосы. Уши слегка оттопырены и бледны…
Он прервал меня:
— А я думал, что вы на море пожалуетесь или на состояние пляжа…
— Почему вы так подумали?
— А как же? Человек приехал отдыхать. Покупаться. Подзагореть.
— Море — отличное. Пляж — тоже. Жалоб никаких!
— И на солнце — тоже?
— Тоже!
Тут он улыбнулся полной улыбкой: губами, глазами, как бы всем существом. И сказал:
— Видите, не все у нас плохо.
— Нет, не все, — рассмеялся я.
— По вашей журналистской традиции положено, чтобы я как-то реагировал. Правда?
— Желательно, — сказал я. — И поэтому свою ручку я бы хотел приберечь.
Он продолжал улыбаться.
— Одни считают, — есть такая порода людей, — что все должно совершаться… Как бы это сказать?..
— В мгновение ока, — подсказал я.
— Вот именно: как говорят абхазцы, пока светит молния. А другие — мирятся с чем угодно, ленятся рукой пошевелить… Если скажу вам, что в два дня наведем порядок, — значит, надую вас. Притом бессовестно. Лучше будет так: я вот записываю… Мы изучим положение и примем меры. Обещаю вам!
Улыбка исчезла. Он насупил брови. Умолк.
— Это хорошо, — заметил я.
— Что — хорошо? Что пообещал? Это нетрудно. Вы скажете «хорошо», когда мы что-либо реальное совершим. Что-либо хорошее.
Он чего-то засопел и снова заулыбался.
— Спасибо, — сказал я.
— Как?
— Спасибо, — повторил я.
Он откинулся на спинку кресла. Растопыренной пятерней взлохматил густые волосы.
— Зна-чит… зна-чит… — вдруг споткнулся он на слове, — значит, и мне надо сказать вам «спасибо». Я — вам, вы — мне. И так — бесконечно… Нет, так не надо. Скорее, спасибо вам. Это точнее. Да, да! Если каждый из нас — я имею многих! — выведет на свет божий двух дураков или нерадивых работников — жизнь буквально засверкает, точно радуга.
— Верно! — воскликнул я.
— А вам, дорогой товарищ журналист, я бы посоветовал отдыхать теперь. Все, что возможно… — Заместитель председателя задумался. — Все, что возможно, мы сделаем. Пусть в этом не будет сомнений. Посмотрим, что это за председатели и директора в Скурче!
Я встал. Поблагодарил. Протянул ему руку. Он тоже встал, вышел из-за стола. Продолжал улыбаться — правда, одними только уголками губ.
— Как это полагается? — сказал он. — Как в романах полагается? Такой человек, как вы, должен забросить море, пляж, девушек, родных, плюнуть на свой отдых и ринуться на борьбу со злом. Верно?
— В плохих романах, — сказал я подчеркнуто.
Глаза его сверкнули, словно от задористой, вдруг народившейся мысли:
— И в плохих, и в хороших. Я… я… Я не совсем разбираюсь. Немножко разучился разбираться, где хорошие и где плохие книги. Одним словом, не убивайте свой отпуск, а мы поработаем. За это государственные деньги получаем.
Черт возьми, понравился мне этот товарищ! И я сказал без обиняков, что в плохих романах и чиновников выводят таких, которые не всегда похожи на живых…
— Не льстите, — вполне серьезно попросил он. — А вот вам еще раз большое спасибо. Думаю, что преодолеем скурчинские недостатки.