— Привет. — Я сажусь в кресло, поджав под себя ноги. Этак вальяжно, расслабленно. Словно ни капельки не смущаюсь. Как оказалось, я не такая плохая актриса. Я почти себе верю. А потом опускаю взгляд и вижу у себя на лодыжке один-единственный, но зато длинный черный волосок. Меня бросает в холодный пот. С трудом сдерживаю себя, чтобы не дернуть вниз штанину джинсов. Успокойся, Джесси. Он и не смотрит на твои ноги. Не делай резких движений.
— Привет, Джесси. — Снова эта улыбка. Его лицо на мгновение раскрывается, а потом закрывается снова. — Готова к подвигам и свершениям?
— Ага, — говорю я и злюсь на себя. Интересно, смогу ли я преодолеть барьер односложных ответов в разговорах с этим человеком? Скарлетт, когда нервничает, начинает болтать без умолку — адреналин дает встряску мозгу и активирует доли, отвечающие за остроумие, — а мой мозг отключается от перегрузки. Иногда у меня возникает чувство, что я и мой мозг существуем отдельно друг от друга.
От Итана пахнет лавандой и медом. Запах легкий и свежий в отличие от едкого химического «аромата» дезодорантов, которыми пользовались все мальчишки в Чикаго и который долго еще держался в воздухе после того, как его гордый носитель уходил прочь. Интересно, что это? Стиральный порошок или одеколон? Итан каждый вечер стирает свою футболку? Скорее всего у них дома есть своя Глория, которая, помимо прочего, занимается стиркой. Или, может быть, у него несколько одинаковых футболок с Бэтменом. Да, я понимаю, что становлюсь похожей на Дри с ее одержимостью Лиамом: собираю подробности, материалы для последующих размышлений.
Прекрати. Прямо. Сейчас. У меня ограниченное число клеток мозга, и лучше приберечь их для отборочных тестов.
— Ты читаешь поэзию? — спрашивает он меня.
На самом деле не меня. Итан обращается к окну.
Итан Маркс снова смотрит в Необозримую даль. Пребывает в каком-то своем мире. Где угодно, но только не здесь. Я узнаю этот взгляд. Полное погружение в себя. Выпадение из реальности. Со мной тоже такое бывало: вроде бы я что-то делаю, с кем-то общаюсь, воспринимаю окружающий мир, а потом, вспоминая прошедший день, понимаю, что в какие-то периоды меня как бы и не было. Как будто кто-то украл у меня куски жизни. Тело, оставшееся без души. Чем-то похоже на маму: она еще где-то присутствует в физическом мире — ее тело лежит под землей, — но ее уже нет. Отмечена как отсутствующая. Адресат выбыл, местонахождение неизвестно.
— Ага, — говорю я. Ну, вот опять. Односложный ответ. Хорошо, что Итан не слушает. — В смысле да. Я люблю поэзию. Я прочитала «Бесплодную землю» даже раньше, чем нам ее задали. Но я не очень ее понимаю. Какое-то попурри из разных голосов.
— Именно. Я погуглил «Бесплодную землю». Там куча аллюзий, все намекает на что-то другое. Почти как шифр, — говорит он и вдруг смотрит прямо на меня.
Кажется, он очнулся. Может, он что-то употребляет? Траву? Кокаин? Экстази? Поэтому он такой мутный? Но потом он трет глаза, и я понимаю, что это старый добрый недосып. Парень явно не высыпается. Почему он не спит? Что происходит с ним по ночам, когда он закрывает глаза?
Прекрати, Джесси.
Я заставляю себя сосредоточиться.
— Ладно, давай начнем с первой строчки: «Апрель — жесточайший месяц». Что это значит? То есть это красиво и поэтично, но почему апрель? Почему именно он жесточайший из всех двенадцати месяцев? — говорю я.
— Не знаю. Я ненавижу апрель, — говорит Итан и резко умолкает. Смотрит на меня, прищурившись. Смотрит почти сердито.
Он не хотел этого говорить. Само вырвалось, случайно. Но почему? Я не понимаю. За что ненавидеть апрель? В Чикаго я ненавидела январь, потому что это был самый холодный месяц. Но мы сейчас говорим явно не о погоде. Итан выпрямляется, словно очнувшись.
— Ты любишь ходить пешком? Пойдем прогуляемся? Заодно все и обсудим.
Итан не ждет моего согласия. Собирает книги, убирает в рюкзак ноутбук. Мне приходится идти за ним.
— Я думала, люди в Лос-Анджелесе не ходят пешком, — говорю я, когда мы выходим на улицу и у меня за спиной закрывается школьная дверь.
Я всегда испытываю облегчение, когда выхожу из школы после уроков. Еще один день прожит и закончен. Итан надевает темные очки, «Рэй-Бэн». Теперь я не вижу его глаз, и мне будет еще труднее разобраться в его настроениях.
— Мне на ходу лучше думается. Я вроде как просыпаюсь. Рассказать, что я нагуглил?
Я киваю, и получается глупо, потому что он на меня не смотрит.
— Ага.
— Элиот начал поэму не с этих строк. Эзра Паунд сказал, что она получается длинная и надо выкинуть сорок три строчки или около того. По изначальной задумке весь этот апрель должен был появиться позднее. Но пришлось вырезать и переставлять строки. Причем в то время, наверное, реально резать и вклеивать. Ножницами и клеем.