КН: я понял! я забыл, что ты книжный маньяк. «Барнс энд Нобл», я угадал??? да, угадал!
Я: Почти угадал. «Зри в книгу!» На бульваре Вентура. Заходи, если будет время/желание.
КН: какая ты непостоянная, теперь ты хочешь, чтобы я зашел к тебе на работу?
Я: Может, да. Может, нет.
Я: Ну, чего?
Скарлетт: Если хочешь знать…
Я: ХОЧУ!!!
Скарлетт: Моя плева нетронута.
Я: Можно было сказать и попроще.
Скарлетт: Я знаю, но так смешнее.
Я: У меня жуткое похмелье.
Скарлетт: У меня тоже. И лицо все горит. Натерла о щетину Адама. Похоже, он много тренировался после того, как обслюнявил тебя.
Я: С чего ты взяла?
Скарлетт: ОН КЛАССНО ЦЕЛУЕТСЯ.
Когда я утром спускаюсь на кухню, у плиты стоит папа в фартуке с надписью «Осторожно, злая хозяйка», который, как я понимаю, принадлежит Рейчел, хотя с тем же успехом может принадлежать и Тео. Тихо играет музыка, какое-то кантри, сентиментальная ода пикапам и джинсовым шортам. Рейчел называет такую музыку МБЛ: музыка белых людей.
— Солнышко, будешь блинчики? — спрашивает папа преувеличенно бодрым голосом, который всегда раздражает невыспавшихся людей.
В этой кухне он выглядит совершенно не к месту. Он никогда не пек блинчики. Их всегда пекла мама. Капли сиропа и теста засыхают на белой мраморной столешнице. Он и вправду чувствует себя здесь как дома? Чтобы вот так стоять у плиты босиком и печь блинчики? Я всегда чувствую себя неловко, когда включаю микроволновку. Не хочу оставлять брызги на внутренних стенках — свидетельства моего существования, как улики на месте преступления.
— Э… — Смогу ли я что-нибудь съесть, чтобы меня тут же не вывернуло? Но девать-то некуда. Я никогда не отказывалась от блинчиков и не хочу дать отцу повод заподозрить, что я маюсь похмельем. — Да, конечно, — это я говорю. А вот чего не говорю: Что происходит? Мы остаемся? Ты вдруг стал всем доволен и счастлив или притворяешься? — Ты сам приготовил завтрак? Впервые на моей памяти.
— У Глории выходной.
— Ясно.
— Слушай, нам надо поговорить, — произносит он.
У меня внутри все переворачивается, и тошнота
подступает к горлу. Очевидно, что это кухонное действо — печальный прощальный подарок. Папа с Рейчел разводятся, и мы уезжаем. Они прекращают свои отношения, которые в первую очередь и не стоило начинать. Поэтому папа и притворяется таким бодрым и радостным: чтобы задобрить меня перед тем, как сообщить неприятную новость. Я прижимаюсь лбом к холодной мраморной столешнице. Да шло бы все к черту. Подумаешь, папа узнает, что я пила! Он и сам не без греха. На самом деле ему повезло, что во мне нет запала на полноценный подростковый бунт. Мне надо дать премию как самому кроткому и терпеливому человеку года. Какую-нибудь золоченую статуэтку или грамоту, чтобы повесить на стену.
Сегодняшний завтрак — возможно, наша последняя трапеза в этом доме. А потом — в путь. Понятно, почему папа решил использовать последний шанс воспользоваться дорогущей кухонной утварью и органическим кокосовым маслом холодного отжима. Наверное, мне стоит сбегать наверх и помыть руки этим пафосным фирменным мылом, с которого еще не снят ценник. Почувствовать себя королевой в мире мыла за сотню долларов.
— Вот. Тебе надо поесть, чтобы успокоить желудок. — Папа ставит передо мной тарелку со стопкой идеально круглых блинчиков. Они пахнут божественно. Не как блинчики сами по себе, а как идея блинчиков. — Только не говори мне, что ты вчера вечером села за руль.
— Конечно нет. Дри меня привезла.
— Дри?
— У меня есть друзья, папа. Что тебя так удивляет? Ты думал, что я ни с кем не общаюсь? Вообще ни с кем? — Я не знаю, почему я ему грублю, но ничего не могу с собой поделать. В кои-то веки я сперва говорю, потом думаю, а не наоборот.
— Нет, просто… Я за тебя рад. Я понимаю, как тебе тяжело.
Я смеюсь — и не просто смеюсь, а хохочу в голос. Конечно, мне тяжело. Уже давно. Даже вчера вечером моя попытка развеяться — впервые с тех пор, как мы сюда переехали, — закончилась тем, что на меня наорала блондинистая психопатка и обозвала меня шлюхой.
— Наверное, я сам виноват, — говорит папа.
— И что теперь? Мы уезжаем?
— Что? Нет, конечно. Почему ты так говоришь?
Его удивление кажется искренним. Неужели он не понимает, что весь Лос-Анджелес слышал, как они с Рейчел ругались? Что в тот вечер на веранде он, по сути, признался, что все это было большой ошибкой? Неужели он не понимает, что я всю неделю морально готовилась к очередному отъезду?