Черт! Значит ли это, что мне придется остаться голодной?
— Да ладно. Неужели она тебя остановит? — произносит Итан у меня за спиной, и я вздрагиваю от испуга. Я не слышала, как он подошел. Но больше всего меня напугало, что он прочел мои мысли.
— Я понимаю, что это глупо, но…
— Вовсе не глупо. Но если в этом году будет так же, как в прошлом, то отказываться точно глупо. Даже из гордости.
— Это не гордость. Просто не хочется давать ей лишний повод ко мне привязаться.
— Правда? Я думал, ты крепче. — Итан берет две тарелки и накладывает на каждую гору еды. Потом протягивает одну мне.
— Почему ты так подумал? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами и делает знак, чтобы я шла за ним. Я, конечно, иду. У Итана удивительная способность везде находить себе место и располагаться там так, словно оно принадлежало ему всегда. Даже здесь, на строительной площадке, где мы оказались впервые в жизни и пробыли всего полдня. Он садится на землю за недостроенной стеной будущей кухни, в тени огромного грейпфрутового дерева. Подальше от всех, не то чтобы вне поля зрения, но в таком месте, куда никто не подумает смотреть.
— Слушай, — говорит Итан. — Извини за вчерашнее.
— За что тебе извиняться? Ты ничего не сделал, — говорю я и начинаю есть, следуя его примеру.
Он прав: очень вкусно. Вроде обычные чизбургеры, но сыр не ядовито-желтый и не тертый, возможно, с каким-то французским названием, которое мне в жизни не произнести. Мясо — японская мраморная говядина, о чем сообщает крошечный флажок, воткнутый в центр булки. Наверное, какое-то очень крутое мясо. Маленький шаг для одного человека и огромный скачок для всего человечества.
Жизнь — боль, я фигею.
Это мир Джем, думаю я уже не в первый раз. Всем остальным просто позволено к нему прикоснуться.
— Вот именно. Сидел, слушал, как эти дуры тебя обзывают, и делал вид, что не слышу, потому что все это настолько тупо, что не стоит внимания. Я не знаю… Я мог бы и высказать им все, что думаю. И если бы я был внимательней, я бы заметил, как она поставила тебе подножку.
— Ты не нанимался меня защищать, — говорю я и машинально прикасаюсь к синяку на переносице.
— И тем не менее. Надо было вмешаться. Болит? — Он поднимает руку, как будто хочет прикоснуться к моему лицу, но потом передумывает и убирает руку.
— Немного, — признаюсь я.
— Ты заслуживаешь… не знаю… — Итан пожимает плечами, и на секунду мне кажется, что он покраснел от смущения. У меня в голове звучат голоса Дри и Агнес: Он типа надломленный. Он никогда не встречается с девочками из школы. — Не такого…
— Знаешь, чего я заслуживаю? Пятерки по литературе, — говорю я, и пусть Джем удавится, потому что мы с Итаном поднимаем наши деликатесные чизбургеры, словно бокалы для тоста.
— Спасибо, — говорю я Тео по дороге домой, когда мы проезжаем кварталы маленьких домиков, крошечных торговых центров с вывесками на корейском языке, автомоек и многочисленных ресторанов быстрого питания. Миллион гамбургеров без французского сыра и японской мраморной говядины. Выбирай, какой нравится.
— Не за что.
— Я все равно очень тебе благодарна. Ты не обязан меня защищать. — Я делаю вид, что полностью сосредоточилась на дороге, выполняя хитрый поворот налево, но, если честно, просто пытаюсь скрыть робость. Я почему-то ужасно стесняюсь. Слова благодарности звучат почти как извинение. В последнее время меня не покидает тревожное чувство, что я всех напрягаю одним своим существованием.
— Джем однажды назвала меня пидором, — говорит Тео так тихо, что сначала мне кажется, будто я недослышала.
— Правда?
— Ага. Это было миллион лет назад, и тогда я впервые услышал само это слово. Я пришел домой и спросил у папы, что это значит. Прямо так и спросил: «Папа, а что такое пидор?» — Тео смотрит в окно, прижав ладонь к стеклу, как маленький мальчик в долгой поездке, который отчаянно тянется к человеческому теплу, к другим пассажирам в других машинах.
Нет ничего более одинокого, чем прижатая к стеклу ладошка. Может быть, потому, что ей так редко отвечают взаимностью.
— И что ответил твой папа?
Мне любопытно, каким был отец Тео, первый муж Рейчел. Он представляется мне крупным мужчиной. Крупнее моего папы и красивее. В рубашке с короткими рукавами и брюках цвета хаки, отглаженных Глорией. В доме нет ни одной его фотографии — то есть нет на виду. Сначала мне это казалось странным, но потом я поняла, что в доме Рейчел вообще не принято выставлять фотографии на всеобщее обозрение. Я не видела ни одной фотографии Тео в младенческом возрасте. Как будто он появился на свет уже готовым подростком и никогда не был маленьким.