— Извините, я… — Весь класс смотрит на меня, Джем с Кристель хихикают. Я чувствую, что краснею. На правом виске собирается капелька пота. Я вытираю ее, пока она не стекла вниз. Делаю глубокий вдох, стараясь унять сердцебиение. В Чикаго я была самой сильной по литературе в своем классе. — Я отвлеклась…
— В той сцене, когда Раскольников возвращается домой, где его ждут мать и сестра. Он ведет себя, как обычно, хотя внутри у него все кипит, — перебивает меня Итан, и хотя я совершенно не представляю, о чем он говорит, миссис Поллак остается довольна его ответом и идет обратно к доске, чтобы что-то на ней написать.
— Вот именно, — говорит она, быстро взглянув на меня. Этот взгляд застает меня врасплох. В нем нет раздражения. Нет жалости. Это что-то совсем другое. Сочувствие.
— Спасибо, — говорю я Итану после урока, когда мы выходим из класса. — Ты меня спас.
— Всегда рад помочь, Клубенчик.
— Надеюсь, я своим участием не испорчу оценку за наш проект. — Я тереблю ремешок сумки, которая вдруг кажется очень тяжелой и больно врезается мне в плечо. — Особенно когда чуть ли не насильно заставила тебя работать в паре.
— Я не волнуюсь, и ты не волнуйся. — Он улыбается, и я заставляю себя посмотреть ему прямо в глаза, окунуться в эту невероятную синеву.
Нет, они совсем не похожи на глаза серийного убийцы, как мне сперва показалось. Все гораздо сложнее. В них столько всего. Даже не знаю… Я вспоминаю, что говорил Тео, и смотрю, не расширены ли у Итана зрачки. Нет, совершенно нормальные.
— Хорошо, — отвечаю я. Не игриво. Не остроумно. Вообще никак. Может быть, через пару часов я придумаю что-то получше. Что-то смешное и легкое, чтобы ненавязчиво попрощаться. Но сейчас — ничего.
Итан трет ладонью голову, словно пытается разбудить свои волосы. И опять улыбается.
— Тебе назавтра удачной дороги.
— Спасибо.
— Не забывай нас, — говорит он, и, прежде чем я успеваю задать вопрос — что значит «нас»? Вуд-Вэлли? Лос-Анджелес? Нас с ним? — уже выходит за дверь и направляется к своей машине.
Я жду Калеба на школьном крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Он сказал, что мы встретимся в три, а сейчас уже три-пятнадцать, и я уговариваю себя, что мне все равно, придет он или нет. Я смотрю на экран своего телефона и делаю вид, будто сосредоточенно набираю сообщение. Как будто моя жизнь зависит от этого текста, который я собираюсь отправить. На самом деле я никому не пишу. Калеб — единственный человек, с кем я могу переписываться в это время. Так что я просто стучу пальцами по экрану, снова и снова: Пожалуйста, приходи. Пожалуйста, приходи. Пожалуйста, приходи. Интересно, долго ли я должна ждать и в какой момент мне станет ясно, что я идиотка?
На крыльцо выходит Джем. Ну конечно. Если мое унижение не может происходить без свидетелей, то свидетелем выступит именно великолепная Джем. У меня мелькает ужасная мысль, что Джем и есть КН, что это было такое изощренное издевательство и сейчас все откроется… Но я гоню ее прочь, эту мысль. Нет, у Джем есть занятия поинтереснее, чем писать мне сообщения до поздней ночи в рамках детально продуманного злого розыгрыша. Наша дружба с КН — настоящая, даже если Калеб еще не готов встретиться со мной лицом к лицу.
— Лучше бы ты сюда не приезжала, — бросает Джем через плечо, проходя мимо меня. Каждое слово — как дротик.
— Я тоже так думаю, — говорю я, но тихо, чтобы она не услышала.
— О чем думаешь? — спрашивает Калеб.
Я не заметила, как он подошел. Но вот он, стоит рядом, и я улыбаюсь до ушей. Ничего не могу с собой поделать. Я боялась, что он не придет. Но он пришел. Он меня не подвел. Держит в руке ключи от машины, уже готов ехать. Сейчас мы выпьем кофе и наконец-то поговорим, глядя друг другу в глаза, и это будет не сложнее, чем печатать ему сообщения. Как бы странно это ни звучало, но я ему доверяю. Три правды, мысленно пишу я: (1) Ты меня понимаешь. (2) Расскажи мне о Килиманджаро. (3) Тебе не было страшно там, наверху?
— Ни о чем, — отвечаю я. — Разговариваю сама с собой.
— И часто с тобой такое?
— Иногда случается.
Калеб очень высокий, мне приходится запрокидывать голову, когда я к нему обращаюсь. Шея у меня выгибается как-то коряво, я сама это чувствую. Надо будет потом сделать селфи и посмотреть, каким он видит мое лицо сверху. Думаю, это будет печальное зрелище. Сплошной подбородок и брови. Да, я совсем не Барби для этого Кена в человеческом облике.