КН не раз мне писал, что он странный. Но это еще ничего не значит. Странный — распространенное слово. Общеупотребительное.
— Поэтичная метафора. С поездом. Может, тебе стоит принимать снотворное?
Итан смотрит на меня. В глазах — вопрос. Или ответ. Может быть, и то и другое.
— Не. Ненавижу лекарства. Любые.
— Ты правда выучил наизусть всю поэму?
— Пока только первую часть. Мне нравится это многоголосье. Хотя оно вроде как оглушает, правда?
Я представляю Итана на репетиции «О-града». Представляю, как он бьет по струнам и поет так, словно хочет излить в песне всю душу. Громкий звук, как бальзам для израненного сердца. Я слушаю их каждый день после уроков. Надеваю наушники и ставлю плей-лист на повтор. Слушаю очень внимательно, чтобы вычленить голос Итана в каждой песне. Как шестиклассница, влюбленная в музыканта из знаменитой рок-группы. У него сильный голос. Жестче, чем у Лиама. Хрипловатый. В равной степени яростный и спокойный.
— Мне очень жаль, что так получилось с твоим братом, — произношу я на одном дыхании.
Он удивленно смотрит на меня. Я тоже удивлена, что заговорила об этом вслух.
— В смысле, я понимаю, что «мне очень жаль» совершенно бесполезная фраза, но я только вчера узнала… И, как ты однажды сказал, пару недель назад, я не хочу быть человеком, который боится заговорить на неловкие темы. Как бы там ни было, это ужасно, и, что бы я ни говорила, легче не станет. Но я все равно скажу: мне действительно очень жаль.
Я умолкаю, хотя могла бы сказать еще много всего. Я могла бы сказать, что бессонница — это не навсегда, что со временем боль притупляется, хотя и не проходит совсем. И, наверное, никогда не пройдет. Что эти дурацкие открытки с «время лечит все раны» когда-нибудь обретут смысл и все же останутся совершенно бессмысленными. Я могла бы сказать, что очень хорошо его понимаю. Но я уверена: он знает и так.
— Спасибо, — говорит он и опять смотрит в окно. Он сейчас далеко-далеко. Так далеко, что, если бы я прикоснулась к нему — рукой к руке, пальцами к волосам, ладонью к щеке, — он бы, наверное, и не заметил. — Ты единственный человек в школе, который не знал меня раньше. До того, как… Все остальные либо считают, что я такой же, как он, либо не понимают, почему я не могу быть таким, как раньше. Но я не он. И уже не тот, прежний, я. Понимаешь?
— Итан это Итан это Итан. Кем бы он ни был сейчас, — говорю я.
Итан резко вскидывает голову, словно очнувшись. Он смотрит мне прямо в глаза; его взгляд почти умоляет, хотя я не знаю о чем. Господи, как же мне хочется к нему прикоснуться! Но я даже не представляю, с чего начать. А вдруг он не хочет, чтобы я к нему прикасалась? Вдруг ему нужно всего лишь время от времени выпить чашечку кофе с человеком, который не знал его раньше? Может быть, я нужна ему только для этого.
Я могу это понять. Мысль об отъезде из Чикаго — где меня окружали люди, знавшие меня всю жизнь и ожидавшие, что я останусь такой же Джесси, какой была раньше, — поначалу казалась спасением. Пока не выяснилось, что это не так.
— Точно. Ты все понимаешь. Я это я, кем бы я ни был.
— Жалко, что я не могу прочитать наизусть большие отрывки из «Бесплодной земли». Сейчас это было бы очень кстати. — Я улыбаюсь, и это почти то же самое, что прикоснуться к его руке. Хотя нет. Совершенно не то же самое.
— Лиам собирается пригласить тебя на свидание. Я подумал, тебе надо знать.
— Что? — Я хорошо его слышала. Конечно, я слышала. Просто не знаю, что на это сказать. Лиам здесь ни при чем. Что бы ни происходило сейчас между мною и Итаном, Лиам здесь ни при чем. Я до сих пор не уверена, что Итан — КН, но теперь даже не знаю, имеет ли это значение. Потому что Итан настоящий, он сидит рядом со мной. Смотрит мне прямо в глаза. Итан это Итан, а не буковки на экране.
Я снова ошиблась. Я не избавлюсь от этой глупой влюбленности, потому что она вовсе не глупая. Гораздо глупее влюбленность в КН. Он может быть кем угодно. Общаться в Сети очень просто. Но разговаривать, глядя в глаза? Это так тяжело.
Итан пожимает плечами. Он знает, что я его слышала.
— Я… Я не хочу. Не хочу с ним встречаться, — говорю я. Теперь уже мои глаза умоляют, хотя я снова не знаю о чем. О том, чтобы он прикоснулся к моей руке? Пожалуйста, притронься ко мне. Наши руки так близко.
Итан вновь воспылал интересом к своему кофе: сосредоточенно размешивает в чашке несуществующий сахар. Ко мне он не прикасается. Даже не смотрит.