- И что?
- Это святой отец Эокаст, - прошептал он. - Первосвященник Равенфира... Вернее, бывший первосвященник. Я узнал его.
Шарики в голове закрутились. Об этом дядьке я уже слышал. И слышал ни раз. Этот ублюдок не только разыскивал анирана, не только пытал Фелимида, чтобы узнать, где аниран скрывается, но и повинен в смерти Мириам - жены дознавателя. И сейчас, внимательно наблюдая за этим мерзавцем, которого, по словам Эоанита, на восток он сослал умышленно, чтобы тот замаливал грехи, я чувствовал, как трутся друг о друга зубы и сжимаются кулаки.
- Точно он?
- Я его знаю хорошо. Отец ни раз у него был... Похоже, он сбежал из Равенфира.
Иберик не знал, что знал я. И это было простительно. Но Эокасту я ничего прощать не собирался. И дал себе слово выследить его и поговорить по душам. Нельзя отказываться от возможности что-то выведать у того, кто хорошо знает Эоанита. А там... А потом, возможно, ликвидировать, как нежелательного свидетеля. Всё же такую участь он вполне заслужил.
- Идём, идём, - мастер Сималион вновь занял место за моей спиной и слегка подтолкнул, когда пришла пора очередной порции паломников следовать через коридор из копий.
Вереница мечтавших расстаться со своими вещами тянулась перед нами. Но сам процесс изъятия полезных или бесполезных вещей проходил весьма быстро: паломники останавливались перед серебряными подносами, кланялись стоящему напротив священнику, обменивались парой фраз и что-то оставляли. А затем, после осеняющего знака, удовлетворённые проходили дальше. Двигались в противоположную сторону и сразу начинали спуск по спиральной дороге.
- Иберик, - одними губами прошептал я, чуть-чуть отклонившись назад. - Постарайся сделать так, чтобы Эокаст тебя не узнал. Если попадёшься на него, глаза не поднимай.
Но, в каком-то смысле, нам повезло: Иберик прошёл первым из нашей партии и остановился у последнего незнакомого святоши. Правда Эокаст, когда лысый парень проходил мимо, даже не посмотрел на очередного червяка под ногами. Приняв высокомерный вид, он стоял с вытянутыми перед собой руками и что-то торжественно шептал.
Я тоже прошёл мимо, намертво запечатлев в памяти физиономию, и остановился у седьмого жертвенного сосуда.
- На колени, страждущий! - от изучения физиономии меня отвлёк повелительный голос. Я бросил взгляд на очередного святого отца и рухнул на колени. - Ты проделал долгий путь. Преодолел себя и справился с испытаниями, которым тебя подверг Триединый. Ты пришёл с чистым сердцем? Ты искреннен в своём желании заслужить искупление?
Памятуя о том, что у меня "дивный говор", я старался поменьше говорить и побольше молчать.
- Да, - я опустился на колени и вонзился лбом в пол.
- Оставь прежнюю жизнь на жертвенном сосуде! Заслужи прощение и достойное место в рядах армии Триединого! Будь щедр с ним и он будет щедр в ответ!
Намёк был более чем очевиден. Но для лучшего понимания святой отец не постеснялся указать рукой на поднос, где уже лежала горка всякого барахла.
У тут меня бросило в жар. Только теперь я вспомнил, что ничего особо ценного у меня нет. Кроме медальона на шее, золота в кошельке, да сухарей в рюкзаке за спиной. Но, думаю, третий вариант сразу можно отвергать. Расставаться с медальоном я не стану ни за какие коврижки, а разбрасываться золотом перед такой толпой народа, уверен, не самая лучшая затея. Увидят алчные глаза святош, боюсь, придётся оставить весь кошелёк, а не несколько монет.
Да и кто поверит, что богатый примо желает ради духовного очищения расстаться с золотом? Это против законов логики.
- Дедофкий кинфал, пеледанный по нафлефтву, - я старался шепелявить, да получалось ненатурально. Хорошо хоть быстро сообразил, с чем без проблем могу расстаться, и в одно движение отцепил кинжал с пояса. - Ф ним я не лаффтаваффя ф юных зим.
Я уверенно уложил ножны на горку барахла и преданно посмотрел на священника.
Но его мой поступок не впечатлил: кислая рожа скептически кривилась. Походу, он сразу рассмотрел, что ни драгоценных камней, ни вкраплений золота в кинжале не содержалось. А значит, это просто кусок плохо закалённого металла.
- Покаяние требует жертвенности. А прощение - искренности. Это точно самая важная для тебя вещь, паломник? Расстаться с прошлой жизнью непросто. Но сделать это необходимо. Ибо только к искренним Триединый будет снисходителен.
- Во флаву ЕГО и во флаву фмиления, - я вновь ударил лбом об пол.
Святой отец поморщился. Возможно оттого, что я коверкал очень важное в этом месте слово - смирение. Осмотрел ещё раз и небрежно, как мне показалось, осенил знамением в виде перевёрнутого знака бесконечности.
- Встань и иди! Отпускаю грехи твои! Принимаю отказ от греховности прежней жизни. Теперь твоё место в армии Триединого заслужено. Но в каком ряду оно будет - близко к Богу или далёко - зависит только от тебя. От тебя и твоей службы во славу ЕГО.
Я зашепелявил что-то благодарственное и стал сдавать назад. Выпрямился, бросил финальный взгляд на Эокаста в паре шагов слева и застыл, когда сзади кто-то вцепился в мою руку.
- Он, - Сималион чуть не утратил над собой контроль. Как и необходимость соблюдать инкогнито. Едва он положил на жертвенный сосуд какую-то совершенно неважную для него вещь, вцепился в меня, как клещ.
Я испуганно посмотрел на стоявших недалеко храмовников и святого отца, потерявшего ко мне интерес моментально, и лишь потом осмелился проследить за взглядом.
Тщедушный пацанёнок, на которого взглядом сексуального маньяка пялился Сималион, не впечатлял. Светло-коричневый "ёжик" на голове, измученное недоеданием лицо, покорный взгляд, бесформенная белая туника на костлявом теле, грязные босые ноги, топтавшие каменный пол. Никоим образом в этом парне нельзя распознать сына самого короля огромной страны. Он был таким же, как и десятки других служек, - абсолютно лишённым индивидуальности.
Мой взгляд пронзил парня, как игла. За две-три секунды изучил с ног до головы и зафиксировал в памяти. Теперь мне никакие Сималионы не нужны. Этого амёбоподобного дрища, которому должно быть лет семнадцать, но который едва выглядел на четырнадцать, я ни с кем не спутаю.
- Не стоять! Вперёд-вперёд!
Это обращались к нам. Поэтому пришлось торопливо последовать совету, постоянно оборачиваясь в пути, чтобы успеть зафиксировать детали портрета.
- Ты уверен? Это он? - я Сималиона чуть ли не за грудки схватил, когда мы покинули каменную площадку и двинулись со счастливой колонной в обратный путь.
- Он! Он! - мастер волновался и улыбался. - Ничуть не изменился за последние зимы. Такое ощущение, что стал ещё моложе и... ещё худее.
- Значит, Эвенет не соврал королю: его сын действительно здесь в роли забитой прислуги.
- И это отличная новость, не правда ли?
- Прекрасная, - подтвердил я. - Значит, то, за чем мы пришли, здесь. И пора приступать к проработке плана.
Усталости мы не чувствовали, когда спускались. Как не чувствовали и паломники. Многие из них улыбались и даже приставали к нам с желанием поделиться счастьем. Но мы оставались равнодушны к чужому счастью и обменивались лишь своим.
Хоть Феилин и Иберик не рассмотрели пацана, поверили нам на слово. И, спускаясь, мы решили, что затягивать с кражей совсем не невесты, не стоит.
- Иберик и Феилин, на вас план отхода, - тихо шептал я, когда мы плотной четвёркой спускались по дороге. - Завтра мы с Сималионом весь день потратим на изучение распорядка дня служки. С завтрашнего дня глаз с него не спустим. И, как будем готовы, приступим к похище...
- Доволен ли ты сегодняшним днём, путник? - я потерял ориентацию, а потому не сразу понял, какого хрена прямо в середине дороги до меня докопался очередной носитель монашеского клобука. Он и ему подобные улыбались, бродили меж паломников, будто промоутеры, раздающие рекламные буклеты, и приставали с вопросами.
- М-м-м, - растерянно промычал я. Феилин, Иберик и Сималион напряглись и пытались разобраться в том, что происходит.
- Ты крепок, я вижу. Печать усталости не уродует твоё лицо. Сила в плечах чувствуется, - этот наглый прыщ натурально меня облапал. Хорошо хоть в важные места руки не совал, а то точно с ходу получил бы в нос. - Не желаешь заслужить привилегированное место в армии ЕГО, посвятив во благо церкви добрые дела?