Ее дневник толмач читал только тогда, когда они ссорились. И теперь они ссорились все чаще и чаще.
Толмач знал, что Изольда может проверить, когда в последний раз открывался файл, но боялся спросить у знакомого программиста, как сделать так, чтобы этого нельзя было определить.
И еще странно было читать, что Изольда была ночами с толмачом, а представляла себе, что это Тристан обнимает ее в темноте.
Это Тристан, а вовсе не толмач, целовал и входил в нее по ночам.
Один раз Изольда вернулась домой, когда вор сидел за ее компьютером, но он успел все выключить, потому что она сразу пошла в туалет.
Один раз толмач прочитал новую запись, что их сын похож на Тристана, каким тот был на детских фотографиях.
Толмач стал рыться на полках Изольды в ее папках, альбомах, коробках – хотел найти фотографии Тристана. Когда-то она показывала их, но он не обратил внимания, не запомнил. Теперь всматривался в каждое фото, неужели действительно есть сходство?
Каждый год у них дома собирались друзья Изольды и Тристана – в день его смерти.
Так получилось, что накануне очередной встречи толмач и Изольда из-за какого-то пустяка очередной раз поссорились. Даже с битьем посуды. Когда Изольда ушла на работу, толмач включил ее компьютер, открыл тот файл и прочитал:
«Сегодня ушла спать в детскую. Слушала, как сопит во сне ребенок, и так захотелось, чтобы это был наш с тобой сын. Он и есть твой ребенок. Твой, а не его».
Когда Изольда вернулась с работы, толмач подошел и обнял ее, как обнимал после ссор, чтобы помириться. Сказал, как они говорили друг другу:
– Мир?
Она улыбнулась, прижалась лицом к его груди:
– Спасибо! Я так боялась, что сегодня у нас опять будет плохо.
Толмач улыбнулся:
– Все будет хорошо!
Пришли гости. Изольда приготовила раклет. Было тепло и говорливо.
Толмач пошел укладывать сына, читал ему перед сном про Урфина Джюса и дуболомов. Ребенку давно пора была спать, а он все просил почитать еще, и толмач читал и читал.
Не хотелось к ним туда выходить.
Сын наконец заснул, толмач выключил свет, лежал в темноте и слушал детское сопение.
Вышел уже к десерту. Разговор зашел о России, о Чечне. Зубной техник, отщипывая виноград, спросил толмача, что испытывает человек, если принадлежит не к маленькому народу, как швейцарцы или чеченцы, а к большой нации, – и тут он запнулся, – не завоевателей, не угнетателей, а как это сказать – он крутил пальцами виноградину, все не мог найти нужного слова и смотрел на толмача с улыбкой, словно ожидая помощи.
Толмач подсказал:
– Если принадлежит к русским.
Техник засмеялся, бросил ягоду в рот, стал разжевывать, отщипнул еще:
– Ты ведь понял, что я имею в виду!
– Конечно, понял.
Толмач разлил остатки вина из бутылки, пошел на кухню за следующей и, вернувшись к гостям, начал разговор о видео, которые снимают чеченцы. Кто-то видел короткие отрывки по телевизору. Толмач сказал, что знакомые журналисты из Москвы прислали кассету. Изольда прервала его:
– Не надо!
Толмач привлек ее к себе, поцеловал в шею:
– Конечно, не буду.
Гости принялись настаивать:
– Покажите!
Толмач стал отговариваться, что действительно лучше не надо, потому что эти кадры не показывали ни по какому телевидению, даже в России.
– Тем более покажите! Покажите!
Особенно хотел увидеть то, что не надо видеть, зубной техник.
Толмач понес тарелки на кухню, Изольда пошла за ним и сказала тихо, чтобы никто в комнате не слышал:
– Зачем ты хочешь испортить мне этот вечер?
Толмач ответил:
– С чего ты взяла?
Наконец кассета в видеомагнитофоне, все расселись, толмач включил.
Сначала кто-то просит, чтобы за него заплатили выкуп, совсем еще мальчишка, изможденный, грязный, наверно пленный солдат, ему отрезают палец, он принимается тихо скулить. Палец крутят перед объективом.
Потом какой-то иностранец – он говорил по-английски – протягивает в камеру банку с мутной жидкостью, свою мочу с кровью, жалуется, что ему отбили почки, тут его сзади стегают железным прутом, он дергается, кричит.
Изольда с самого начала не стала смотреть, вышла на балкон курить.
Кто-то из гостей после первых кадров встал и пошел за ней.
Пленному солдату хотят перерезать горло. Он вырывается, сипит: «Не надо! Не надо!» Уходит куда-то вниз из кадра. Его поднимают обратно, черная рука с кривыми пальцами на красном лице.
Еще кто-то из гостей встал и молча вышел из комнаты.
Старик спокойно крестится в камеру и говорит: меня сейчас убьют, и я хочу сказать, что я вас очень люблю, и тебя, Женечка, и тебя, Алеша, и тебя, Витенька! Ему отрубают голову. Камера показывает в первую секунду не голову, а шею – крупно – она толстая, наверно 45-го размера, и вдруг сокращается в кулак, и из нее выпирает горло и льется черная кровь.