Именно так: театр для меня не игра, а сама жизнь и смерть.
Не могу заснуть. Уткнусь в подушку и вижу его, как он улыбается, как целует меня. Сегодня ему попала ресница в глаз, и я вылизала ее языком.
19 сентября 1915 г. Суббота
Итак, решено, мы ставим «Ревизора»! Я играю Марью Антоновну.
Костров все-таки невероятный воображала, возомнил себя чуть ли не Станиславским и требует от всех, чтобы слушались его, как бога, будто мы в самом деле студия Художественного театра. Но, с другой стороны, он умница и действительно талант. И мне нравится, что все у нас всерьез.
И он настоящий артист. Знает все о театре. У него случайно вылетела из роли страница на пол, и он тут же сел на нее. Объяснил, что это давний актерский оберег. Если не сядешь на упавшую роль – будет провал.
Тала обиделась, что у меня нет теперь времени ходить с ней в госпиталь. Или это из-за Жени? Она так любит брата!
Наверно, это плохо, что я делаю – между помощью раненым и театром я выбрала театр. Но искусство – разве это не такая же помощь людям? Не знаю. Нужно еще подумать об этом. Но там, на репетициях, так интересно! А в госпитале все время одно и то же!
Перечитала и подумала: какая же я эгоистичная! Стало стыдно перед Талой.
Сегодня после репетиции, когда все расходились, Костров очень смешно рассказал, как на съемку «Обороны Севастополя» пришли местные жители с прошениями и жалобами. Они увидели целую свиту в расшитых мундирах и решили, что это какое-то начальство. И в Кострова, одетого в генеральский мундир, тоже вцепилась какую-то старуха, плакала и о чем-то просила. Все никак не могла поверить, что он никакой не генерал. Чтобы не срывать съемку, пришлось разгонять крестьян полицией.
За ужином рассказываю про репетицию, а папа спрашивает: «А знаете, что в «Ревизоре» самое главное?» – «Обличение?» – «Нет». – «Немая сцена?» – «Нет». – «Тогда что?» – «Самое главное – это как Бобчинский просит передать царю, что есть такой Петр Иванович Бобчинский». – «Почему?» – «Это нельзя объяснить. Это можно только понять».
Иногда папа умеет быть просто удивительно противным!
Целую тебя, Алеша! Спокойной ночи!3 октября 1915 г. Суббота
Так давно ничего не записывала! Совершенно некогда. Все время с Алешей и в театре. Почти ничего не делаю для гимназии. Нужно обязательно подтянуться, а то стыдно будет получить плохие отметки!
Вживаюсь в роль. Дома переодеваюсь и хожу в гриме. Няня, увидев меня, рассмеялась. Я разозлилась на нее, захлопнула дверь. Она старая и глупая!
Пытаюсь проникнуть в мою роль, войти в глубину характера моего персонажа: вот я влюблена в Хлестакова. Но как же так? Почему? Ведь он ничтожество, фигляр, пьяница! Дурак, в конце концов! Так не бывает! Вот я люблю Алешу. И это мне понятно. Он совсем не такой. Умный, обаятельный, нежный, тактичный. Красивый, мужественный. У него такой красивый рот, и нос, и лоб. А руки! Можно влюбиться в одни только руки!
Но все это в моей работе над ролью никуда не ведет. Нужно найти какие-то точки соприкосновения – то, что мне понятно и близко, во что могла бы влюбиться и я.
Снова воображаю себе дурашливое лицо лопоухого Петрова, нашего Хлестакова, – нет, ничего не получается.
И не получится, потому что думаю все время только об Алеше – он будет сегодня ужинать с нами. Сижу у окна и смотрю на улицу. А там осень, холод, дождь, лужи.
Вдруг пришла дурацкая мысль, что вот сейчас умру, и эта мостовая и это полуопавшее дерево, пробежавшая мокрая собака, и это дождливое небо над Ростовом – это все. Это и есть вся моя жизнь. Кошмар!
Идет!
Дописываю вечером.
Алеша очень интересно рассказывал, как в начале войны он с родителями и младшим братом был в Германии и как всех русских отправляли в Швейцарию. Людям, которые жили там годами, дали на сборы 24 часа! Они переехали через Боденское озеро на пароходе с самим Качаловым! Возвращались через Италию морем до Греции.
Где он только уже не побывал, а я ничего, кроме этого проклятого Ростова, не видела! Оказывается, «Тайная вечеря» Леонардо, написанная на стене трапезной монастыря в Милане, погибает! Он написал ее масляными красками, и слой краски тоненькими лепестками свертывается в трубочки и отделяется от стены. Я не удержалась и воскликнула: «Какой ужас!» А Саша, дурак, сказал: «Тысячи людей гибнут в окопах, а тут краски!» Я так и сказала ему: «Дурак!» Мы с братом стали ругаться, и Алеша – мой умница – так тактично снова нас помирил!
Из Салоник поездом их повезли в Сербию. Причем везли бесплатно, потому что русская кровь лилась из-за Сербии: контролер проверил вместо билетов паспорта с нашим гербом. Леша рассказал, что серб глядел на русских сочувственно, а это было до обидного незаслуженно. «А мы что – кровь проливали? – сказал Алеша. – Мы только бежали, ворчали на неудобства и безденежье да враждовали из-за лишнего местечка!»