Брат затащил меня в свою комнату, ринулся показывать все свои богатства – модели кораблей, солдатиков, крепость из картона, а про сестру сказал, что она в гимназию не ходит, потому что там ее бойкотируют, никто не хочет с ней сидеть в классе и в столовой. Оказалось, что она так и торчит все время дома, не имея ни подруг, ни тем более друзей.
Странно было вдруг оказаться посреди чьей-то жизни.
Когда мы остались на какое-то время с ней одни, я совершенно не знал, о чем говорить, и стал спрашивать, что она читает. У меня и в мыслях не было ее чем-то обижать, но она вдруг заявила обиженным тоном:
– Женщине известно, что люди, которые смотрят на нее, не делают различия между ней самой и ее внешностью.
Я был рад, что позвали обедать.
За столом тоже все молчали, только жена отца сдавленным хрипом расспрашивала меня о моих жизненных планах.
Бедная девочка открыла супницу, чтобы налить себе еще щей, но тут отец сделал ей замечание:
– Может, тебе больше не надо?
Ее лицо сразу сделалось пунцовым, брызнули слезы, она выскочила из-за стола и неуклюже убежала к себе в комнату.
Отец тяжело вздохнул, скомкал салфетку и пошел за ней, но вернулся ни с чем. Она не открыла ему дверь.
После этого все доедали в молчании, глядя в тарелки. Я сидел и думал: «Что я здесь делаю? Ведь для чего-то все на свете происходит? В чем-то должен быть смысл всего этого?» Мне этот смысл никак не открывался. И мог ли я когда-то представить себе, что моя встреча с отцом будет такой?
Я посидел с братом, помог ему решить задачки про поезда и пешеходов, поражаясь, как можно быть в его возрасте таким неразвитым. К нам заглянула сестра, швырнула на кровать брошенный в коридоре на полу шарф.
Он состроил рожу ей в спину и проканючил:
– Жирная бочка родила сыночка!
Я положил руку ему на шею.
– Не надо так говорить о ней.
Он скорчил презрительную физиономию.
– Она – моя сестра! Как хочу, так и говорю.
Я сдавил ему шею. По его лицу было видно, что больно.
– Она – моя сестра! И чтобы ты больше не смел так о ней говорить! Ты понял?
Он пропищал, что понял, и я его отпустил. Своим взглядом он показал, что иметь старшего брата больше ему совсем не нравится.
Вечером мы остались вдвоем с отцом. Он все время потягивал чай из большой чашки – сказал, что у него камни в почках.
Я спросил, чем он занимается. Оказалось, что мой отец – архитектор. Я даже этого про него не знал.
Я поинтересовался, что он сейчас проектирует, и получил в ответ:
– Вавилонскую башню!
Потом он сказал, что им заказали новую тюрьму.
Он сидел ссутулившись, нога на ногу, сложив руки на колене. Совсем как я. Только теперь мне бросилось в глаза, как мы похожи. Я стал замечать в нем мои интонации, жесты, ужимки. И нос мой был его, и разрез глаз, и губы.
Я спросил, помнит ли он, как я родился. Отец оживился, стал рассказывать, как увидел меня в первый раз. Сказал, что сразу после рождения у меня личико было как египетский барельеф, а на другой день все проступило – нос стал выпуклым, глаза углубились, губы стали губами. Я был морковного цвета от младенческой желтухи, и еще его поразило, что я появился на свет с длинными, отросшими ногтями.
Я спросил, помнит ли он, как мы ходили встречать на вокзал маму, и он посадил меня на шею, чтобы я ее высматривал? Он неуверенно закивал.
Он расспрашивал про маму, про ее слепого мужа, про мои университеты. Но я видел, что его это не очень интересовало. И меня тоже. Мы оба зевали. У меня до этого еще была бессонная ночь в поезде.
Мне постелили в его кабинете на диване у книжного шкафа.
Я все ждал, что он скажет мне что-то важное. Но услышал только:
– Спокойной ночи, завтра еще наговоримся.
В нем было что-то жалкое.
Перед сном я взял с полки наугад полистать книжку, это был какое-то старинное сочинение о строительных камнях. Оказывается, саркофаг – это название породы камня, который добывали в Троаде и который имеет свойство уничтожать без остатка тело и даже кости мертвеца, поэтому из него строили гробницы. Пожирающий мясо. Странно, что камень впитывал в себя человека.
Я проснулся рано утром, в темноте, когда еще все спали, и пошел на вокзал, ни с кем не попрощавшись. Уехал первым поездом.
Маме перед отъездом я соврал, что останусь ночевать у друга, а вернувшись, за чаем, когда мы остались вдвоем, признался, что ездил к отцу.
Она долго молчала, позвякивая ложечкой в чашке. И вдруг сказала:
– Зачем? Это не твой отец.
Я оторопел.
И мама рассказала мне, что в молодости за ней несколько лет ухаживал этот архитектор, но она его не любила.
– Пригласит на концерт, идем с ним в зале по проходу, все смотрят на нас, а я умираю от стыда за него – неухоженный, помятый, пахнет простым мылом.