— Да это мы тебе должны говорить — напутственное-то! — сообразил Генералов. — Не ты нам, а мы тебе — точно!
— Заблуждение... А мой сценарий — он без заблуждений!
— Вот так... — вздохнул Камушкин. — Так-то вот...
— Значит, нам ждать Боковитого и никуда ни шагу? — спросил Генералов.
— Никуда... Никуда, друзья мои... — подтвердил Иван Иванович. — Вы подождете, и я подожду. — И он повернулся на спину, сложил руки на груди, закрыл глаза и замер неподвижно... Через некоторое время и еще подтвердил: — Вы подождете... и я подожду...
Молчание продолжалось довольно долго, пока Генералов заговорил снова:
— Слишком занятый человек — Боковитый!
— Ну, чем это уж он слишком-то... занятый? — спросил, не оборачиваясь, Иван Иванович.
— Как чем? Из одного начальника в другого преобразуется — вот он чем занят. В того, который будет побольше. Из кокона в бабочку вылупляется.
— Естественное стремление! — заметил Камушкин. — Вполне естественное!
— Кому как...
— Известно, что тебе не так. Известно, ты из техника-строителя пошел в слесаря-водопроводчика. Ну и чего в этом естественного? Ты сможешь объяснить? Членораздельно?
— Тебе, Камушкин, запросто смогу: рубль у меня стал длиннее. Вот и все.
И Генералов снова обратился к Ивану Ивановичу:
— Вот что, Иван Иванович, ждать и догонять — хуже всего. Не делай нам хуже всего, дай ты нам свою картотеку! Мы ее почитаем и развеемся. И это будет в самый раз — развеяться. В нынешних обстоятельствах. Ну?
Иван Иванович не отвечал. Генералов несколько раз почти дословно повторил просьбу.
Наконец Иван Иванович ответил:
— Под кроватью...
— Под кроватью? — не понял Камушкин, а Генералов догадался сразу же, опустился на колени, потом лег на пол, пошарил под кроватью и вынул картотеку — продолговатый деревянный ящичек, наполовину заполненный карточками.
— С которой начнем? — спросил Камушкин. — Вот с этой?
— Нет и нет, — не согласился Генералов. — Самое правильное — вот с этой! — И Генералов, поставив ящичек на сундук, осторожно вытянул из него карточку и прочитал: — «Римская шесть. Зр. сред. десятого сентября тысяча девятьсот шестьдесят второго года».
Иван Иванович нехотя, но пояснил:
— Шестой возраст... зрелость средняя...
— «Думал над вопросом: почему дети обязаны любить своих родителей? Если родители не будут строго требовать любви своих детей, дети, может, будут больше их любить?»
«Мысль подтвердилась двадцать девятого января тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года».
«Третьего мая тысяча девятьсот шестьдесят шестого года подтвердилось следующее: люди слишком любят самих себя за то, что они — родители».
Генералов помолчал-помолчал и обратился к Камушкину:
— Ну, Камушкин, это твой момент, ты воспитатель молодого поколения. Тебе и карты в руки, ну? Твое мнение.
— Художественная литература в основном этого не подтверждает. Родители даже больше любят своих детей, чем самих себя! Неправильное наблюдение сделал, Иван Иванович! Нет, неправильное!
— А ты обрати внимание, Камушкин, — живо реагировал Иван Иванович, — обрати внимание на дату... наблюдения! Мое... наблюдение — это шестьдесят второй год двадцатого века... а твоя художественная литература... она напрямую относится к веку девятнадцатому... Понял, нет? Понял, в чем прогресс?
Генералов повздыхал и вытащил следующую карточку.
— «Римская, семь. Зр. Поздняя. Семнадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. На днях плохо отозвался о ее муже, а она стала ругать меня: «Сначала женись на мне, а потом ругай его! А до этого и думать не смей! Я еще не твоя, а его жена и должна стоять на его защите! Это нужно понять!»
— Ну? — спросил после паузы Камушкин. — Ну а какие там записаны подтверждения? Или опровержения?
— Да ничего такого нет... Никаких примечаний, ничего прочего...
— Ничего прочего и не было... — подтвердил Иван Иванович.
Спустя еще некоторое время Генералов и Камушкин вошли в азарт, они наперебой вытаскивали карточки, громко зачитывали их, смеялись, словно играли в лото. Иногда удивлялись, задумывались...
Одна карточка была такая:
«От некоторых слышал, что на нашей железнодорожной станции Ветка духовность не нужна. А некоторые (напр., сантехник Генералов) ее даже материт. Но я этому не верю и думаю, что она очень нужна, и веду записи о своей духовной жизни. Но я их никому на железнодорожной станции Ветка не показываю — засмеют!»
— Нашел, о чем заботиться, Иван Иванович! — удивился Генералов. — Да я, когда у меня нет настроения, я все на свете матерю! Давай, Камушкин, читай дальше! Давай я потащу карточку?!