— Как фамилия? — спросил Камушкин.
— Чья?
— Ну, писателя-то?
— Название книжонки запомнилось: «Взвейся выше!»
— Хорошее название! Лучше некуда! — подтвердил Камушкин. — Мобилизующее. Воспитательное. Детям было бы полезно прочитать. В седьмом классе.
— Или в восьмом! — заметил Боковитый.
— Или в восьмом! — согласился Камушкин.
— Так вот, мне и кажется, я даже твердо убежден, что у него там, у того писателя, образ вполне отвлеченный и без недостатков, а вполне положительный. А когда так — никому не обидно, ни одному читателю, ни одному критику — никому.
— В принципе вы совершенно правы, товарищ Боковитый! — подтвердил Камушкин. — В принципе — ни-ко-му!
— А... может... так быть... чтобы... никому... не обидно... не завидно... на практике... может быть? — спросил Иван Иванович и тут же обратился к Верочке: — Иди, иди... Верочка... иди... к себе...
— Это почему же ей уходить-то от нас. Почему и зачем? — спросил у Ивана Ивановича Камушкин.
— На... всякий... на случай... — ответило Иван Иванович.
— На какой-такой случай? А? — добивался Камушкин.
— На всякий... Еще... поссоримся... между собой... а... нехорошо... при женщинах. Иди, Вера.
Верочка ушла. Иван Иванович повторил свой вопрос, обращаясь к Боковитому:
— А... может... быть... чтобы никому?.. Не обидно и не завидно?
— Ну, почему же нет? — ответил вопросом Боковитый: — Почему нет?
— Кому-нибудь да будет за жизнь обидно... не тебе, так мне... ну если уж не мне, так еще... какому-то человеку...
— И, что ты так нынче раскипятился, Иван Иванович?! — удивился Камушкин. — И почему тебе обязательно нужно кого-нибудь обидеть? Ты вроде бы даже и торопишься кого-нибудь обидеть?!
— Ага! — живо согласился с Камушкиным Боковитый: — Ага, ага! Нет чтобы по-доброму и с миром... — Но не договорил, а внимательно и, еще поглядев на Ивана Ивановича, уже другим тоном произнес: — Нет-нет, я понимаю, у тебя же, Иван Иванович, и другие написаны карточки, я догадываюсь, и такие карточки, что по ним вполне можно выступать с публичными лекциями в клубе, а выступать с беседами в обеденный перерыв в цеховых красных уголках — так это сам бог велел! Вот я уверен, вот вытащим из какого-нибудь другого места какую-нибудь твою другую карточку, и, я уверен, она будет... — И Боковитый подошел к окну, осторожно протянул руку к стопке, отложенной Камушкиным. Приблизил карточку к глазам, но взгляд его упал на окно. Он замер на мгновение... — Это как же так? — сказал он тихо и позвал: — Иди-ка сюда, иди-ка, иди-ка... — И еще позвал рукой, и получилось так, что он зовет Ивана Ивановича. Глядя в окно, он и еще звал тем же жестом, но к нему никто не подходил. Тогда он коротко обернулся и сказал: — Тебя зову, Камушкин, тебя! Кого же еще?
Камушкин подошел, тоже посмотрел в окно и сказал:
— Действительно... Это сколько же времени прошло, а вашему кладовщику кавказский мальчик все еще скандал устраивает! Да-а...
— И здоровый, видать, скандал-то, — вздохнул Боковитый. — Здо-оровый! А я так и знал, так и предвидел: три раза записку переписывал, но все равно кладовщику не угодил. У меня на этом складе не кладовщик, а цельная проблема! Честное слово!
— Так вы бы освободили его, товарищ Боковитый! Освободить — и нет проблемы?!
— Нельзя. Он честный человек!
— Может, и честный, но лодырь же, я знаю. Вот и сейчас: до конца рабочего дня еще час, а он замок на двери навешивает!
— Мальчишка не даст навесить... Ты смотри, как он требует, а?
— Уж требует, так требует! — согласился Камушкин.
— Уж требует, так требует! — подтвердил Боковитый. — Хорошо, что без кинжала!
— Вот и освободили бы проблему от работы! И облегчили бы жизнь. Себе и другим!
— Зараза, так зараза! — согласился Боковитый. — Зараза, так зараза: хочет — идет на склад, не хочет — не идет, летом занимается огородом, зимой псалмы поет. Только насчет честности — ни-ни и никогда! Хоть год, хоть два его не учитывай, все равно — ни-ни! Вот и подумаешь: сегодня от него освободишься, а завтра ревизия — и уже тебя освободят... Так это еще в самом лучшем случае, если просто так освободят... Сразу же с места работы и на свободу... Даже без предварительного заключения.
— Воспитательную работу надо выше поднимать, товарищ Боковитый! С работниками складов и вообще с материально ответственными лицами.
— Поднимали.
— Ну и что?
— Как об стенку горох.
— Так у вас далеко зайдет.
— У вас, у работников культуры, тоже далеко.
— Да-а-а... — вздохнул Камушкин. — Да-а-а... Но вы не думайте, товарищ Боковитый, что у вашего кладовщика псалмами ограничивается... Не думайте! Не ограничивается! Никогда!