– Дон Онорио сказал, что это пройдет.
– Надеюсь, потому что, если так будет при каждой беременности, я больше детей рожать не буду.
Андрес нежно погладил ее по лицу.
– У нас будет не меньше шести.
– Ну конечно, это же не тебя тошнит, не ты растолстеешь, как бочка, и не тебе рожать их в муках…
Он прижал палец к ее губам и оборвал протесты.
– Я всегда буду рядом с тобой и обо всем позабочусь.
– Ладно, но только это будет девочка, и я назову ее Прадос.
Андрес горделиво распрямился и улыбнулся с высокомерием павлина.
– Это будет мальчик, крепкий, как скала, сама увидишь, и мы назовем его Мануэлем в честь моего отца. А потом уже рожай столько девочек, сколько тебе вздумается.
Он отдал ей конверт с обеими фотографиями.
– Ступай, покажи их матери. Ей понравится. Я скоро приду.
– Андрес, не делай глупостей.
– Не буду, обещаю. Иди домой.
Мерседес вернулась домой. Ее мать, сидя на кушетке у окна, разговаривала с доньей Элоисой, женой доктора. В этом не было ничего странного, обе женщины, несмотря на то, что одна была служанкой, а вторая – сеньорой, дружили, как сестры. Они были одного возраста, выросли вместе и жили дверь в дверь. Николаса еще ребенком научилась читать, писать и считать благодаря тому, что Элоиса упросила родителей, чтобы она ходила с ней в школу, что освободило девочку от работы в поле и походов на реку для стирки. Когда глаза Мерседес привыкли к мягкому полумраку комнаты, она увидела озабоченное выражение на их лицах.
– Доброе утро, донья Элоиса, – она положила конверт с фотографиями на стол, не отрывая взгляда от двух женщин. – Что-то случилось?
– Элоиса говорит, что армия в Марокко подняла мятеж.
– Да, я знаю. На Прадильо столпотворение и, насколько я поняла, в народном доме – тоже.
– А где Андрес? – спросила мать, увидев, что зять не вернулся.
– Остался там послушать, что люди говорят.
– Положение очень серьезное, – сказала донья Элоиса. – Онорио связался с моим братом Кресенсио, он работает в газете. По его словам, в Мадриде очень неспокойно, правительство национализировало все газеты. Онорио думает, что они не хотят, чтобы кто-то рассказывал правду о происходящем.
– Будем надеяться, что скоро все разрешится.
– Ох, не знаю. Ситуация накалялась слишком давно. Вспомни, что произошло за последние месяцы с мэрией, с Сото, как захватили земли и скот герцогини Тамамес. И ведь ни Гражданская гвардия, ни мэр ничего не сделали, чтобы вернуть все на свои места. Захватчики творят что хотят, как будто свое добро делят, – она на мгновение замолкла, резким жестом выразив свое несогласие. – Так просто не могло продолжаться вечно.
– Надо признать, что люди очень нуждаются, а богачи при этом сильно перегибают палку… – сеньора Николаса устало скривилась и махнула рукой. – Они предпочитают оставить земли невозделанными, но не давать нам работы.
– В твоих словах есть доля правды, но вламываться вот так в частные владения другого человека, да еще и абсолютно безнаказанно, мне это кажется неприемлемым.
Тяжелая тишина окутала трех женщин. Мерседес осталась стоять напротив кушетки. И тут Николаса заметила конверт, взяла его в руки и достала фотографии. На ее лице появилась довольная улыбка.
– Как ты хорошо получилась, дочка! А здесь, с Андресом… Какая чудесная фотография!
Пока они разглядывали фотографии, тяжелые мысли о будущем на время развеялись в прохладном воздухе дома, отгородившегося толстыми глиняными стенами от уличной жары и палящего солнца июльского воскресенья.
Отправив Мерседес домой, Андрес повернул на улицу Антонио-Эрнандес, чтобы посмотреть, как обстоят дела в народном доме, где среди прочего квартировала «Ла-Мостоленья». На перекрестке с улицей Кристо он столкнулся со школьной учительницей Амандой Франкос.
– Какие новости? – спросила она.
– Как раз иду разузнать чего-нибудь. На Прадильо все гудит.
– Если ты не против, я составлю тебе компанию. Тоже хочу выяснить, что происходит.
Андрес ничего не сказал. Засунув руки в карманы, он продолжил путь в неловкой тишине. Учительница попыталась разрядить обстановку.
– Как дела у Мерседес?
– Все еще сильно тошнит по утрам. Но в остальном все хорошо.
– Похоже, что у вас будет мальчик. Посмотрим.
– Дай бог, чтобы все было, как вы говорите, донья Аманда. Если мой первенец окажется мальчиком, я буду счастлив, как никогда в жизни.
– Не называй меня доньей, Андрес. Мне это не нравится, да и не по чину.
– Я не могу называть вас по-другому, донья Аманда. Вы же учительница, понимаете.
Аманда Франкос устало вздохнула. Она понимала, что проиграла этот бой против него и большинства мужчин и многих женщин села. Они не только называли ее доньей, но и отгораживались от нее глухой стеной, исчезавшей, только когда речь заходила о школьных делах и о детях.