– Это друг Марио, – прошептала она ей и повернулась к ней спиной.
На самом же деле, это был Артуро, ее жених, которого она скрывала от родителей. Он звонил ей из пансиона, где квартировал.
Тереса слушала, не говоря ни слова. Затем поблагодарила говорившего и повесила трубку.
– Что стряслось, доченька? – спросила мать молящим голосом. – Что-то с Марио?
– Звонил Артуро Эрральде.
– А… Этот… – презрительный жест матери ранил Тересу. – Что ему нужно? Зачем звонит?
– Сказал, что в центре города горит много церквей и монастырей. Что на улицах стреляют. Что нам лучше не выходить из дома.
– С чего бы мне слушать всяких бездельников?
Тереса не ответила. Не хотела заводиться.
Внезапно, словно осознав, что сказала ей дочь, донья Брихида испуганно прижала руки ко рту.
– Боже мой, твой отец… твой брат… Где же они?
– Мама, не переживай за Марио, он поехал в Эль-Пардо, а беспорядки в центре.
В семействе Сифуэнтес помимо непосредственно супругов дона Эусебио и доньи Брихиды было еще пятеро детей: двадцатидвухлетний Марио, доучивавшийся на юридическом факультете Центрального университета Мадрида, двадцатилетняя бунтарка Тереса, восемнадцатилетние близнецы Карлос и Хуан, готовившиеся выпуститься из школы имени Сервантеса, чтобы впоследствии пойти по стопам отца и изучать медицину, и самая младшая из всех, пятнадцатилетняя Росарио, которую все звали Чарито. Дочка внешне походила на мать, была светлоглаза и светловолоса и крутила родителями, как ей вздумается. Отец, державший себя холодно и отстраненно со всеми членами семьи, не чаял в ней души с самого детства и вконец разбаловал, потакая всем ее капризам. Чарито целыми днями напролет торчала дома, критикуя всех подряд и цепляясь к братьям.
Донья Брихида Мартин Карамильо была единственной дочерью известного доктора Мартина, погибшего больше десяти лет назад в автокатастрофе. После его смерти управление обширным имуществом семьи перешло к супруге и оставалось в ее руках до самого конца. Осиротев, донья Брихида, будучи единственной наследницей, стала хозяйкой огромного состояния. Она никогда никому не говорила о своем возрасте, но ей было ближе к пятидесяти, чем к сорока. С тех пор как дети подросли, дом напоминал пансион, куда кто-то все время приходит и откуда кто-то все время уходит и каждый делает все, что ему заблагорассудится. Право решающего голоса принадлежало дону Эусебио, который, впрочем, использовал его только в крайних случаях, предпочитая винить супругу во всех неудобствах, связанных с повседневным бытом. Она же срывала свою досаду на двух единственных женщинах, полностью зависевших от нее: кухарке Петрите и служанке Хоакине. И только нужда заставляла их сносить, ворча сквозь зубы, заносчивое и деспотичное поведение хозяйки.
Семья жила на широкую ногу за счет хорошего жалования дона Эусебио, работавшего акушером в больнице Принсеса, сдачи в аренду нескольких квартир и мансард в центре города и процентов по банковским счетам. Квартира в доме под номером 25 на улице Хенераль-Мартинес-Кампос, в которой жила семья, когда-то принадлежала родителям доньи Брихиды. Места в квартире было много, но перегруженность неуместным декором делала ее темной и мрачной. Вдоль широкого коридора выстроились семь просторных спален, гостиная, кабинет-библиотека, огромная кухня и крошечная каморка, в которой спали Петра и Хоакина. Кроме того, в доме были один туалет, совмещенный с ванной, и два отдельных туалета. Очень высокие потолки были украшены сложной лепниной, вдоль стен стояли дорогие и вместе с тем бесполезные безделушки и роскошная мебель.
Каждый год семья переезжала на лето в Сантандер, увозя с собой служанку и кухарку. Август Сифуэнтесы проводили в доме, некогда принадлежавшем, как и все их имущество, родителям доньи Брихиды. В то лето 1936 года они планировали уехать 25 июля: дон Эусебио смог сдвинуть свой отпуск на неделю. Донья Брихида уже начала готовить все к переезду, но в это воскресенье ее маленький мирок вдруг зашатался и наполнился пугающей неопределенностью.
Раздался резкий дверной звонок. Мать с дочерью переглянулись.
– Кто бы это мог быть?
Донья Брихида понимала, что это не муж, он всегда открывал дверь своим ключом, и не Марио – по той же самой причине. Обе женщины напряженно прислушивались к шагам Хоакины, которая пошла открывать. В дверь снова настойчиво позвонили. Служанка, шаркая тапками, привычно крикнула: «Иду-иду». Затем повисла напряженная тишина, потом послышались перепуганные возгласы:
– Святые Мария и Иосиф! Сеньора… Сеньора, бога ради, идите скорее сюда! Сеньора!