Три рассказа
МОЙ МАЯКОВСКИЙ
Мой Маяковский — это мой отец. Он знал одно стихотворение Маяковского, и оно, кстати, было единственное стихотворение, которое он знал. Он читал это стихотворение просто от хорошего настроения, как другие люди поют. Нет, отец тоже пел, когда-то он пел очень хорошо, любил очень петь, но я этого не помню. Впрочем, иногда видел, как отец что-то пробовал, как он по-птичьи вытягивал шею и делал твёрдыми губы, но быстро закашливался и смущался. Тот, кто помнит, как пытался петь Сергей Бондарчук в фильме по повести Чехова «Степь», тот уже видит моего отца наполовину.
История, почему отец перестал петь, связана с его болезнью. С той самой, когда он практически замерз — почти как ямщик в степи. Тогда он работал председателем районного ДОСААФ, и это было 8 марта. На работе они отметили праздник, потом отец пошёл домой и упал в поле. Его замело, потому что в тот день была сильная метель. К счастью, мимо ехал на дровнях какой-то мужик и увидел непонятный сугроб. Из сугроба торчало что-то чёрное. Это была пола чёрного кожаного «хромового» отцовского пальто. Мужик откопал отца и привёз его домой, к нам.
Моё первое воспоминание об отце связано именно с той болезнью. Вот он лежит на высокой железной кровати, на которой он спали с матерью, за ситцевой занавеской, а я отгибаю эту занавеску и смотрю на отца снизу вверх. Он улыбается и щёлкает языком. Он здорово умел щёлкать. Очень звонко и очень громко, как деревенский пастух самым кончиком бича. Я пугался, но мне это нравилось. А потом я узнал, что у отца болит сердце. Каждый вечер он брал кусок твёрдого пилёного сахара, накапывал на него валерьянки и клал кусок за щеку, отчего щека становилась угловатой (у отца были тонкие щёки). Я тоже брал кусок сахара, накапывал на него воду из рукомойника и тоже сосал. Но кусок не помещался в моём рту целиком. У отца же рот был большой.
Пока отец не начал болеть, он пел и пил одновременно. Это было взаимосвязано. Так рассказывала мать. Пил он очень по-своему. Не знаю, насколько это красиво, зато очень просто. Он просто брал бутылку, открывал рот и выливал туда водку, как воду в радиатор машины. Не глотая. Не знаю, пробовал ли отец глотать шпаги, но, думаю, у него бы получилось. Вылив в себя пол-литра, отец уже больше ничего не пил, но и не ел также. Он вообще никогда не закусывал. Зато сидел на столом весёлый, румяный и пел-перепевал все любимые, популярные на тот момент песни. Начинал раньше всех и заканчивал позже всех. Глубины моей памяти не хватает, чтобы самому увидеть, как отец пил и пел. Мне досталось только стихотворение Маяковского.
Читал он вполне нормально, художественно, как артист, однако с натянутыми жилами на шее и как будто парализованным ртом:
В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла —
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы —
деревней был,
кривился крыш корою.
Разумеется, в первые годы своей жизни я был в лёгком неведении, что это стихи Маяковского. Более того, я даже не знал, что это стихи вообще, потому что понимал в них лишь отдельные слова. Кажется, отец понимал ненамного больше, потом что дальше там было слово «ясь», и когда я спрашивал, что это такое, отец притворялся, будто не расслышал и переспрашивал: «Ась?» И так много раз, пока я не начинал от обиды реветь. К счастью, это стихотворение написано редкой для Маяковского классической стопой, а поэтому довольно легко запоминалось — несмотря на все непонятности.
Отец выучил его к выпускному вечеру своей семилетней школы. Читал его со сцены. Это было в сорок третьем году. Колхоз наварил восемь пудов пива, что было немного, и уже на следующий день ребята-выпускники расселись по телегам и поехали в райцентр, на призывной пункт. Отец попал на Северный флот.
А за деревнею —
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
Там, где летом солнце не заходило за горизонт, отец был матросом-стрелком на торпедном катере. Они встречали конвои союзников и выходили на перехват немецким эсминцам, которые базировались в Норвегии. Их катер подбили. Вернее, он сам налетел на взрыв бомбы, сброшенной с немецкого самолета, подскочил и перевернулся. Отца подобрала американская летающая лодка «Каталина». Она приводнилась, чтобы подобрать людей с нашего, затонувшего неподалёку сторожевика. Там все уже были мёртвые. В отца тоже ткнули футштоком, думая, что и он готов, и тут он сделал слабый гребок рукой. А в госпитале оказалось, что у отца ещё и небольшой осколок в ноге. Правда, вытаскивать осколок не стали. Он долго никому не мешал, однако потом свою долю славы всё-таки потребовал.