Бой был коротким, а потом
мы пили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей я кровь чужую.
Начало лето у нас всегда было связано с первыми белыми ночами и танцами на танцплощадке в сосновом бору. Этот бор, как и всё село целиком, прораставшее домами меж сосен, располагался по краю большой подковы, высокого пойменного берега, внутри которого находился широкий заливной луг. Ночью на лугу кричал коростель, дергач, дергавший за человеческие нервы с упоением музыканта-инквизитора. Чувствовал ли он там себя на лугу, как на сцене, понимал ли, что если село расположено амфитеатром, то его слышно в любой точке населенного пункта, это неизвестно. Но уснуть было невозможно. Поймать артиста тоже. Он кричал из вечернего и ночного тумана, как из напущенного на сцену дыма и к тому же так быстро бегал, что никакая охотничья собака не могла его настичь. К тому же собаки не любят оставаться в тумане одни.
В одну из таких ночей я не спал и услышал, как хлопнула дверь кабины. Это Жора вернулся с танцев и залез зачем-то в машину, подумал я, но тут хлопнула и вторая дверь. Я вскочил, подбежал к окну и увидел, что на пассажирском сиденье тоже кто-то сидит. А дергач всё кричал. Я несколько раз подходил к окну, но больше уже ничего не увидел, потому что стекла кабины покрылись туманом изнутри. Потом снова хлопнула дверь. Но одна. Второй раз так ничего и не хлопнуло. Я выскочил из дома и пробежался до Жоры в одних трусах, босиком.
В кабине было надышано и еле уловимо, но все же уловимо, ибо чужеродно, пахло женскими духами. Жора был бледен. Хотя, может, мне это показалось просто из-за молочности стекол, которые я тут же бросился протирать. И странно, что когда я это сделал, а солнце уже дотронулось до верхушек деревьев, и медово заблистала молодая коричневая кора верхних веток, Жора начал краснеть. В какой-то момент он покраснел весь, весь покрылся багровыми пятнами, и ему даже стало жарко, и он опустил стекло слева от себя. К этому времени дергач на лугу уже не кричал, но повсюду орали петухи и лаяли собаки, приветствуя или, наоборот, обругивая возвращавшихся с гулянья.
Не помню, о чем мы говорили, но через некоторое время Жора вздохнул и сдвинул на глаза лоб. Я уже знал, что сейчас он будет читать стихи. Правда, в последнее время я то ли к некоторым привык, то ли содержание иных мне было непонятно, но я уже больше не сгибался под гнетом таких обвальных ощущений, как в первый раз, зимой, когда он прочитал Киплинга. К тому же сидеть вот так, голышом, на старом пассажирском сиденье мне было неудобно: в одном месте я плотно прилипал к залоснившему дерматину, в другом — его же пересохшие трещины больно впивались в кожу. Я ничего не ждал, но тут Жора, по своему обычаю, глухо, а теперь даже хрипло, стал читать Заболоцкого. Он стал читать так, что меня моментально пробила какая-то непонятная дрожь, как будто всё тело истыкалось миллионами острых хвоинок:
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.
Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.
Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!
В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст…
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!
Ночью… не ночью, конечно, а утром и в первой половине дня, мне снился этот куст. Он был мне близок. Он был понятен. Он был тем, что я знал. Сколько раз из его каменных, не поддающихся никакому ножу ветвей, я делал охотничьи луки, сколько раз срывал его синие ягоды, раскусывал и тут же выплевывал, потому что они были шишки… И вдруг о нем, вот об этом кусте прозвучали стихи, и такие, от которых я будто сразу повзрослел, потому что поверил, что я тоже внутри куста будто что-то видел. Может, тоже лицо. И уже мне казалось, что оно было тоже лицо женщины, или больше — лицо любви, или еще больше — лицо природы. Нет, оно еще не было гораздо более поздним ощущением бога, но в нем уже заранее все смешалось: женщина, любовь, природа, бог, а, вернее, ничего и не смешивалось, потому что таким уже было до.