Не знаю, слышал ли он, что творилось вокруг. В дом пришло много родственников, которые захотели с ним попрощаться, и это вконец добило его мать, которая и сама уже сходила с ума, да еще была вынуждена бороться с сумасшествием мужа. Дядя Арсений постоянно требовал бутылку, а она ему не давала. Не давала даже тогда, когда он слезно умолял и стоял на коленях, а потом стал серьезно угрожать и доугрожался до того, что сказал: ну раз так, то сейчас я выпью уксусную эссенцию.
— Ну и пей! — в сердцах закричала на него жена. — И травись! Ты и так мне, подлый, всю жизнь отравил!
— Ладно, выпью, — сказал тогда дядя Арсений и разгрыз зубами сургучную головку. Бутылочка с уксусной эссенцией была чуть поменьше чекушки и была не круглая, а трехгранная, да еще рифлёная специально, чтобы кто-нибудь случайно не перепутал. Дядя Арсений выцедил весь уксус в стакан и предупредил напоследок: — А ведь выпью.
— Ну, и пей, — снова прокричала жена, хотя и не так уверенно. — И травись!
И дядя Арсений выпил.
Разумеется, его тут же вырвало, но уже было поздно. Его вырвало вместе со слизистой желудка.
В больницу дядю Арсения отвозил мой отец, и, все говорили, что когда машина отъезжала от дома, Жора неожиданно поднял голову и отчетливо произнес: «Я сам отвезу, я сам».
Несколько дней протянулись очень глухо и мрачно, а потом вдруг за дядей Арсением прилетел санитарный самолет, потому что дядя Арсений оказался героем войны, и таким, что его имя и фамилия (только Шорников) были даже выбиты на какой-то братской могиле в Германии, и его моментально погрузили в самолет; заодно забрали и сына.
Оба выжили.
ТАЙНА И ЛЮБОВЬ ПУШКИНА
Поездка на Пушкинские дни в Михайловское в тот год сразу не заладилась. Ещё четвёртого числа пошёл дождь и лил два дня: пятого и шестого. В нашу делегацию, как на грех, входили одни только очень немолодые поэты, и все какие-то будто с юности ещё осознавшие своё творческое бессилие перед лицом великого Пушкина. Стихи звучали пресно и вяло, словно тоже пропитанные дождевой влагой. Но одно стихотворение мне запомнилось. Автор писал о том, что недавно он побывал в усадьбе Натали Гончаровой, где сейчас тоже был музей, так что стихи служили приветом от одной усадьбы другой. После выступления я попросил у поэта эти стихи-привет, но все свои книжки он уже раздарил, и мне досталась лишь распечатка. Почему-то не люблю, когда при компьютерном наборе пропускают пробелы после знаков препинания типа точки, запятой, двоеточия и так далее. Не люблю и всё. И ещё не люблю, когда вместо «хомо сапиенс» пишут «гомо сапиенс». Вероятно, всё это были мои придирки, но когда появилась возможность ещё до банкета вернуться домой, я уже не раздумывал.
Хозяйкой машины оказалась моя добрая знакомая, бывшая поэтесса, а сейчас критикесса и литературовед, с которой мы одно время даже пробовали жить вместе. У неё было необычное имя Айна, данное ей родителями, когда те были ещё молодыми геологами на Сахалине. Правда, она почему-то своего имени стеснялась и просила называть её Аней. Я же сакрально называл её Тайной. Тот был ещё романтик!
Айна была старше меня на четыре года и считала, что это даёт ей право некоторого старшинства надо мной. Как критику, ей тогда было это важно. Взамен она значительно расширила горизонт моих знаний, тогда весьма неглубоких. Именно благодаря ей я открыл для себя тайны гороскопа, точнее, начал признавать некоторую справедливость тех черт характера, которыми наделяет человека его знак зодиака.
По гороскопу Айна была козерог, и внешнее ценила больше внутреннего. Это совершенно не вписывалось в канву её фундаментального филологического образования, но в жизни проявлялось заметно. Подходя к своему дому, стоявшего пусть и в центре, но очень близко от метро, она искренне возмущалась, когда у подъезда валялись бумажки, и никогда не ленилась поднять лишний фантик и перенести его в урну. Мусор возле подъезда причинял ей почти физические страдания. При этом в квартире нельзя было ступить шагу, чтобы за что-то не запнуться. По всей квартире громоздились горы коробок для обуви и для шляп, лежали кучи одежды, никогда не влезавшей в шкафы, и подпирали потолок фантастические колонны из книг, так никогда и никем не читанных. (Ещё одно «никогда и никем» касалось пылесоса, хобот которого выглядывал из-под книг, но сам аппарат так и не был откопан). Этот бардак не раздражал меня только поначалу, но потом мне случилось прочитать «Завтрак у Тиффани», и ореол уникальности вокруг моей подруги померк. Каждодневное чудо, каким была Айна, меня больше не умиляло. Да, женщина так умеет. Умеет вот так легко вылетать из своего первородного хаоса и первобытного беспорядка, из которого, мне казалось, даже гусеница не выберется живой… но вот нет! — каждое утро она вылетает в окружающий мир удивительно новой, удивительно яркой бабочкой, словно её наряжали и причёсывали, и вообще всячески прихорашивали перед вылетом сразу десять французских горничных и все с высшим художественным образованием.