В Михайловском Айна оказалась по своим университетским делам и закончила их с той же скоростью, с какой всегда ездила на машине. За прошедшие годы её машина тоже не изменилась. Снаружи выглядела роскошно, намакияженной и ухоженной, но внутри салон был засыпан мешаниной из туфель (с каблуками и без), журналов (в целлофане и без), сломанных зонтиков, пакетов, стаканчиков, бумажек, квитанций, счетов и обёрток. Вероятно, всё это «беспорядство» (её собственное слово) в конце концов и добило в Айне способность писать стихи, но как литературовед она ещё оставалась сильна. Недавно написала статью, что Пушкин живёт в каждом русском человеке, и, собственно, все мы сейчас немножечко пушкины. Статья имела учёное название, но я как-то дал ей своё, попроще — «Тайна Пушкина», о чём и написал в тогда ещё живом Живом Журнале довольно критически. Айна обиделась, и я тоже чувствовал себя виноватым, что раскрыл её/наше сакральное имя. В Михайловском мы помирились.
Едва мы успели выехать за пределы Пушкиногорья, как дождь прекратился, а ещё через несколько километров выглянуло солнце, и асфальт начал подсыхать. Это всё потому, что вместо того, чтобы ехать в Москву, направлением на восток, куда продолжал уходить циклон, мы помчались на север-запад, к Пскову. Потому что в последний момент Айне срочно потребовалось заехать в Псков, да и мне вдруг подумалось, что через несколько дней всё равно ехать в Петербург, и я уже размышлял, а не махнуть ли туда сразу и из Пскова.
Правда, в тот день я искренне пожалел, что сел к Айне машину. Её манера вождения меня всегда раздражала, но я верил, что это уже прошло.
Когда-то, смеясь, Айна назвала меня The Girl-Catcher in the Rye, который спасал над пропастью во ржи якобы только женщин. Не знаю. Но знаю, что женщина, с которой ты жил, никогда не станет тебе полностью чужой, и если у неё возникают проблемы, твой старый инстинкт всё равно заставляет тебя ей помочь. Видимо, таких женщин вообще невозможно оторвать от себя до конца. Иногда тебя даже преследует досужая мысль: а сколько их придёт на твои похороны? И не просто на похороны, а количественно. Сколько их будет в церкви и сколько потом доберётся до кладбища, и сколько потом поедет на поминки? В конце концов, с каждой у тебя был период, когда вам было хорошо вместе. Ты бы и сам, наверное, проводил их всех, только женщины живут дольше, и поэтому, если такая игра и состоится, она будет вестись в одни ворота. Или не вестись вообще. Это я говорю потому, что иногда от воспоминаний о некоторых своих бывших возлюбленных мне хотелось пойти на войну и пропасть там без вести.
Айна относилась как раз к таким. Мне следовало встревожиться уже в тот момент, когда мы только поцеловались при встрече. В этот мокрый дождливый день она и приложилась к моей щеке очень мокро, словно поставила влажный продолговатый штамп. Штамп был красным, чистого карминного цвета, что на служебном языке говорило о важности и строго ограниченном доступе.
И всё же мы неплохо поразговаривали всю дорогу до Пскова, лишь перед самим городом попали в большую пробку. И тут я в сотый раз пожалел, что сел в эту машину. Айну учил ездить её отец, ещё девочкой, на своей старой «волге», и чтобы не глох мотор, он советовал ей давать полный газ. Эта привычка — срываться с места и нестись сломя голову — сохранилась у Айны на всю жизнь. Она не умела трогаться с места спокойно, а только с рёвом мотора и кратковременной перегрузкой для всех своих пассажиров. Пока по московским улицам ещё можно было ездить, это можно было стерпеть, но когда появились пробки…
Сейчас у Айны была нормальная машина с автоматической коробкой, без самой левой педали (что избавляло хозяйку от необходимости менять сцепление дважды в год), но сама манера езды нисколько не изменилась. В пробке Айна всё также давала полный газ, резко бросала машину на два метра вперёд и тут же со всей силой давила на тормоз. Каждый такой прыжок впрыскивал в тебя дозу адреналина, а голова то падала на грудь, то стукалась затылком о подголовник. Вскоре мы уже не беседовали душевно, а через полчаса оба искренне пожалели, что встретились снова.