Также невозможно было сказать, что ей уже стала невыносима работа в гостинице. Умом своим она прекрасно понимала, что многие мужчины пялятся на её бейджик только потому, что смотрят на её грудь, а если уж кому-то приспичило к груди прицепиться, то он обязательно прицепится. И тут всё равно, каким бы кусочком пластика она ни прикрывалась. Хоть «Васса Железнова», хоть «Ванина Ванини».
Ещё Люба знала, что её проблема уходит корнями в детство. Первый же мальчик, в которого она по-настоящему влюбилась, обидел её, прислав записку с надписью «Анне Керн». И хотя он потом оправдывался, что написал это вовсе не в насмешку, а чисто в целях конспирации, она никогда ему этого не простила.
Подруги ей завидовали. В их именах-фамилиях не было и десятой доли той высокой двусмысленности, которой она была окружена с малых лет. И девочек это злило. А больше всего злило то, что им не удавалось договориться, как правильнее её дразнить. Не кричать же, право, вслед за мальчишками с их убогой детской фантазией: «Эй ты, любовь Пушкина, ха-ха-ха!» Подругам очень хотелось придумать ей какое-нибудь обидное прозвище, что-нибудь наподобие Канистры, и они очень переживали, что одна Катюша Нистратова в классе уже была.
Люба и сейчас часто сталкивалась с этой Катей бывшей-Нистратовой в магазине, поскольку по-прежнему жила с ней на одной улице, и про себя невольно продолжала называть её Канистрой. Но больше уже не радовалась тому, что вместе с детством ушла её прежняя дразнилка.
— Пусть бы даже немножечко и подразнили, — порой вздыхала она. — Вон ведь Чучело превратилось, в конце концов, в Кристину Орбакайте, и всем от этого только хорошо. — Мысленно она даже примеряла на себя различные ситуации и даже пробовала в них вжиться, но всё это получалось ужасно глупо и неуютно, как будто без спросу примериваешь чью-то одежду.
— С другой стороны, — опять задумывалась она, — вот тоже было бы здорово: вот снова выскочить замуж и разом сменить фамилию на какую-нибудь Лаптева, и с тех пор шагать по жизни легко, свободно и беззаботно, словно босиком по песку, переступая с пятки на носок, а не втыкая ногу, как копытное, в землю!
Ну, это-то да. При её чрезвычайно приятных, но всё же слегка избыточных формах необходимость ходить каждый день на высоких каблуках по силе переживаемого мучения уступала только необходимости целый день улыбаться.
В тот день, отдежурив смену, Люба Пушкина не поехала сразу домой, а легла поспать в их комнате отдыха, в самом дальнем по коридору гостиничном номере, который всегда считался резервным и в который, на крайний случай, действительно, могли кого-нибудь заселить, но, правда, уж настолько крайнего случая никогда ещё не случалось. В этом номере было всё необходимое для проживания — за исключением разве что графина со стаканами на подносе. Владелица гостиницы Нина Семёновна, ночуя там иногда, всегда искренне удивлялась, куда деваются эти стаканы, да и горничные всегда этому удивлялись. Но в каждой гостинице свои тараканы.
В тот день Люба не пошла домой ещё и потому, что там сейчас станет слишком жарко — солнце вот-вот начнёт заливать квартиру, и уснуть будет невозможно. Относительную прохладу можно было отыскать лишь на кухне, где окно выходит во двор, и если не зажигать газ, там было вполне терпимо. Вот только на кухне сейчас, наверное, сидит сын. Он сидит там в трусах и стонет. Стонет не столько от самой жары, сколько оттого что идёт сессия и завтра экзамен. Не настонавшись, сын сессию не сдаст.
А Любе хотелось немного выспаться: вечером у неё намечалось свидание, для которого нужно было ощущать себя в тонусе. Но спалось плохо. Так плохо, что хотелось, не вставая с кровати, как будто снова прилечь. Это чувство в последнее время стало для неё несколько навязчивым. Что было особенно неприятно и прежде всего потому, что словно утверждало жизненную правоту своего последнего мужа, который редкое утро не начинал фразой: «Ну вот, поспали, теперь можно и полежать». И сразу за этими словами следовала попытка быстрая хищническая попытка затащить её обратно в постель, хотя он сам знал прекрасно, что всё кончится ничем.
Впрочем, одной только этой присказкой про «полежать» муж не ограничивался. Он любил возбуждать её и другим юмором: «Ну вот, немного перекусили, теперь можно и поесть». Эту фразу обычно он припасал для больших праздничных застолий, когда все гости уже наелись и приступали к десерту. Вот тогда-то он вдруг вспоминал, что «теперь можно и поесть», и нагребал себе полную тарелку еды. Он жадно собирал всё, что ещё оставалось на столе: селёдку, оливье, курицу и наливал полную, до краёв, рюмку водки. На него вообще уходило много водки. Но, правда, они расстались они не из-за этого. Скорее, из-за того, что он слишком часто и слишком при гостях повторял свою, ненавистную ей присказку, что с точки зрения мужчины женщина обладает телом исключительно удобным для секса.