В дверь постучали. Первый раз Люба ответила «да» ещё из постели, хорошо зная, что это кто-то из своих. Затем постучали снова, и она опять ответила «да», хотя всё ещё была неодета. Не дожидаясь третьего стука, Люба надела пиджак, поправила на груди жабо и подошла к дверям.
В коридоре стояла горничная Гуля, маленькая смешливая узбечка с выпуклыми золотыми зубами.
— Люба, там вас Нина Семёновна зовёт.
Гуля работала в гостинице уже давно, но всё ещё оставалась новенькой, поскольку плохо понимала по-русски. Она лишь застенчиво улыбалась, когда её спрашивали: «А муж не пересчитывает тебе зубы после работы?» Муж её в самом деле казался на такое способен, поскольку с виду походил на злого басмача — из старого кино про пограничников, пограничных собак, бедных дехкан и богачей-баев. Он лично привозил Гулю на работу и лично забирал домой. Сам он трудился где-то неподалеку жестянщиком и часто привозил-отвозил жену на помятых или уже отрихтованных машинах, чьи кузова украшали большие белые пятна автомобильной шпаклевки, пугающие, как следы библейской проказы. Но всё бы ничего, если бы Мушариф отъезжал сразу, а не предлагал постояльцам гостиницы услуги такси. Постояльцы сильно пугались. Хозяйка гостиницы, Нина Семёновна, старая добрая женщине из бухгалтеров, вела с Мушарифом долгую затяжную войну и грозилась в отместку уволить его жену. Гуля очень боялась мужа, но хозяйки гостиницы боялась всё-таки больше.
— Люба, Люба, идём… — звала она и подмахивала перед собой в воздухе рукой, будто сметала что-то со стола.
Люба вышла в коридор и заперла за собой дверь.
— Что вы опять там не поделили с Ниной Семёновной? — спросила она.
Гуля только улыбнулась своей златозубой улыбкой. Она всегда улыбалась, даже когда горько плакала.
Вместе они прошли по длинному коридору, покрытому мягким линолеумом и вышли на лестницу из искусственного мрамора. Громко цокая каблуками, Люба стала спускаться первой. Навстречу ей шумно, с разговорами и одышкой, поднималось несколько человек. Люба заранее изобразила приветливость на лице и взяла немного правее. Цок-цок-цок. Но путь ей внезапно преградили. Следующую долю секунду она словно висела над пропастью, отчаянно балансируя на высоких каблуках: ступенька вдруг показалась предательски узкой, а лестница невозможно крутой. Человек, внезапно преградивший ей путь, возник неоткуда. Возможно, он очень спешил и выскочил из-за спин толстяков, поднимавшихся по лестнице, намереваясь их обогнать, и тут увидел её, над ним уже нависающую. А она испугалась. Испугалась чисто по-женски. Голова человека, бегущего снизу, приходилась как раз напротив её груди. Ещё немного, и он бы ткнулся туда лицом, как в кремовый торт.
Быть может, то был инстинкт, в чём-то близкий реакции женщины в общественном транспорте. Быть может, то был инстинкт женщины-администратора, которая, знакомясь с проблемными и особо скандалящими гостями, уже выработала эту привычку — чуть раньше, чем ожидается, выкинуть вперёд свою правую руку с узкой острой ладонью, словно намереваясь воткнуть её скандалисту в солнечное сплетение. Это всегда хорошо действовало на мужчин, которые инстинктивно выдыхали и чуть заметно сгибались. А потом забывали, что хотели сказать.
Или, может быть, то был инстинкт умной женщины, знающей, как надо здороваться с мужчинами. Надо протянуть свою руку лодочкой вверх (но только не вниз, предлагая, как бы поцеловать) и тем самым вызвать у мужчины желание накрыть своей большой тёплой сильной ладонью твою, маленькую, холодную, беззащитную. Наверное, это был бы самый лучший вариант, к тому же помогающий сохранить равновесие, если бы… Если бы ей не показалось, что мужчина своими расширенными глазами тупо таращится на её бейджик и если бы в ту же секунду — и буквальным образом прямо под руку! — не сверкнула откуда-то сбоку золотая улыбка горничной Гули, находившей взаимное расположение ночного администратора с незнакомым мужчиной нестерпимо смешным.
Дальше она уже плохо помнила: во что и куда там ткнула. Но, похоже, она всё-таки оттолкнула меня, а когда узнала, что я внезапно заболел, посчитала себя виноватой.