Отец был последним, тринадцатым ребенком в семье, но только седьмым, который выжил. Почему-то в семье умирали через одного. Моя бабушка Ольга то есть мать отца, неожиданно родила сына, когда ей было уже пятьдесят четыре. Бабы не верили, что она сама выживет, и говорили, что «это для тебя смертное», но бабушка прожила ещё ровно сорок лет и умерла в девяносто четыре совершенно вообще-то зря. Поднимала на сеновал сено, но тут ступенька сломалась и бабушка подвернула ногу. К вечеру она попросила соседку, чтобы та подоила корову, а сама прилегла и больше не встала. Бабушку Ольгу я хорошо помню. У неё ещё были свои зубы. Я это знаю потому, что корни зубов она выковыривала из десны косарём, тем самым ножом, которым щепала лучину для печки. Этим же косарём, наточив его на шестке, она вскрывала на ногах вены, а потом замазывала ранки золой и заматывала тряпицей. Она и деда Семёна лечила. Дедушку я не помню, он умер ещё до моего рождения. От него осталась фотография солдата Первой мировой, даже ещё семейная фотография 1930 года, на которой они почти всей семьей сидят на крыльце своей новой избы. Дедушка сильно волосат и бородат, он в белой рубахе, подпоясанной верёвкой. Бабушка в строгом островерхом платке, с внучкой на коленях. Мой трехлетний отец сидит тесно зажатый между ними, с очень обиженным выражением лица. Такое ощущение, что сильно напроказничал. Дома его звали кот Васька. По аналогии с котом Заломайко -- у того были заломаны уши. Вместе с этим котом они оба отвечали за исчезновение устоя (сливок) с молока, хотя кот Заломайко был знаменит ещё и тем, что уходил в поле и душил зайцев. Кот Васька прославился всем остальным.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце ало.
И день за днём
ужасно злить
меня
вот это
стало.
На этой фотографии 1930 года обиженный отец чрезвычайно похож на Крупскую в старости. Словно у него тоже Базедова болезнь. В жизни нередко бывает, что из очень красивых детей неожиданно вырастают не самые красивые взрослые. С отцом же вышло всё наоборот. На своих военных фотографиях он уже красавец-моряк.
И так однажды разозлясь,
что в страхе всё поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
довольно шляться в пекло!»
Сердился отец временами только на мать, которая, если хотела его обидеть, называла его «китайцем». Была у них такая знаковая система, если хотели поругаться. Это кличка «китаец» прилепилось к отцу с детства, потому как злые языки говорили, будто родился он не дедушки, а от какого-то прохожего китайца, мол, мало ли тут их по тайге бегает (шутка). Но это неправда. Весь род у отца, все его братья, родные, двоюродные, троюродные, четырёх… и далее, все были точно такие же — высокие, крупноголовые, да, в чём-то похожие на северных китайцев. Откуда они пришли — неизвестно.
Если род матери, живший на реке Кокшеньге, имеет свою родовую книгу, где прямо написано: «… а их родители пришли с Дону» (речь, кажется, о тех казаках Заруцкого, что присягнули царю Михаилу после Смуты и были отправлены на север нести гарнизонную службу), то род отца совершенно бесписьменный. Можно только предположить, что их предки заходили со стороны реки Сухоны, от города Тотьмы, через водораздел, и осели в верховьях реки Уфтюги достаточно давно. Во всяком случае, к началу Советской власти у них уже было два больших куста деревень — по речкам Поца и Лохта.
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут — не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Рисовать отец не умел. Никогда не рисовал. Играть на музыкальных инструментах тоже. Никогда не играл. Я даже не видел, чтобы он когда-нибудь читал книги, хотя он был невероятно начитан. В детстве мы с ним играли «в столицы». Он называл страну, а я должен был назвать её столицу. Если я до сих пор помню, что столица Мальты город Валетта, это благодаря ему.
Впрочем, одну книгу он прочитал точно. Сам рассказывал. Он читал её, когда был дежурным в райкоме партии. Потом эту книгу запретили, изъяли из библиотек. Может, поэтому отец её и запомнил. Книга называлась то ли «Золота Алдана», то ли «Золото» Алданова. Что-то про кражи золота на приисках. Я специально не ищу эту книгу, чтобы сохранить память от отце такой, какая она есть.
Он читал лишь газеты и журналы. То, что он выписывал, всегда было «за». В нашей семье неизменными были только три подписных издания: «За Социалистический труд», «За рулём» и «За рубежом». Глядя на отца, мать выписала себе «Здоровье».
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»
Декламируя нижеследующие две строчки, отец выкрикивал их тонким драматическим голосом одной знаменитой мхатовской актрисы. Но он никогда не играл на сцене. Не пробовал.