Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Солнце он понимал. Солнце это было его. Он был коммунист. Стихийный коммунист. Стихийность — это когда в человеке что-то от природы. Правда, и не быть членом партии он тоже не мог. По своей воинской специальности он был шифровальщиком.
За всю свою жизнь отец лишь два раза брал меня в кино. В смысле, так прямо и говорил: «Пошли, сын, в кино!» Первый фильм был «Внимание, цунами!» Это про цунами на Курилах. Отец там бывал и примерно в то же время. После этого фильма он много рассказывал про Тихий океан. Второй фильм назывался «Случай в нейтральных водах». Сюжет был прост и прямолинеен: во время шторма шифровальщика смыло за борт волной. Смыло вместе с его секретным чемоданчиком. На корабле человека за бортом не заметили, так что в течение нескольких следующих суток перед шифровальщиком стояла двуединая задача: не отдать своё тело акулам, а чемоданчик — американцам. Когда мы шли из кино домой, отец упорно молчал и лишь как-то странно вздыхал. Я не знал почему. Когда я был маленьким, он всегда говорил, что служил штурманом.
Хочу испуг не показать —
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
Шифровальщиком он стал, естественно, не сразу. Служба на севере во время войны никогда не была райским садом, так что когда отцу предложили поступить в военное училище в Ростове-на-Дону, он охотно согласился (так далеко на юге он ещё не бывал). И только в самом Ростове-на-Дону он узнал, что попал училище связи.
На курс их набрали более двухсот человек, и целых три месяца они практически ничем не занимались, а только строевой и политической подготовкой. Но каждый понедельник весь курс выстраивали на плацу и выкрикивали с десяток фамилий. Те, кого выкрикнули, должны были немедленно идти в канцелярию и забирать документы; эти курсанты возвращались назад, в свои части. Все остальные, конечно, догадывались, что их проверяют, но конкретно никто ничего не знал. И лишь когда из двухсот осталось восемнадцать человек, лишь тогда им сказали, что они будут учиться на шифровальщиков. Есть фотография, где они снялись всем курсом; у отца на груди медаль.
Позднее я нередко спрашивал его: «А как тебе удалось такую серьёзную проверку пройти, когда один твой брат пропал без вести, а второй был в плену?» Отец в таких случаях отвечал коротко: «Советская власть умеет доверять людям». Но потом я узнал чуть больше. Да, один его брат, мой дядя, пропал без вести сором первом году под Москвой. Да, второй его брат попадал в плен, но был освобождён и снова воевал. Уже после войны его вызвали в военкомат, выдали папку с личным делом и направили в фильтрационный лагерь в Мордовию. Там он выучился на шофёра, работал, оттуда он приезжал в отпуск, женился и уехал обратно уже с женой. Зато третий брат успешно прошёл всю войну. Сначала был особистом в полку, затем его перевели в управление военной контрразведки «СМЕРШ», а закончил он службу военным прокурором.
В Ростове отец проучился неполных четыре года. После училища его направили на Балтийский флот и дали три дня отпуска, чтобы он мог заехать домой, повидать родителей. В эти три дня он женился.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилась;
дух переведя,
заговорило басом:
На этом месте отец начинал читать страшным басом и пугающе выкатывать на меня свои и без того большие глаза. Я сразу чувствовал себя поэтом и едва не бежал на кухню за вареньем, потому что:
«Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!»
Историю их женитьбы я знаю со слов матери, но её ещё не время рассказывать. Скажу только, что в город Балтийск (бывший Пиллау) мать впустили не сразу. Ей пришлось долго ждать на КПП, пока отец не съездит в штаб флота, чтобы представиться и получить пропуск на жену. Всё это время мать сидела на чемодане и плакала, а рядом ходили матросики и успокаивали её: «Да ладно тебе, не плачь, не ты первая. Таких, как ты, деревенских дурочек тут было и не пересчитать. Вот тоже посидят на чемоданчике, посидят, поплачут-поплачут да и домой, к маменьке. И ты езжай. Не придёт он». Но мать всё-таки дождалась, и отец пришёл.
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
В Балтийске отец никогда не садился на гауптвахту. На улице он часто пил газировку, а в ресторанах — шампанское. И даже если он там довольно сильно перебирал, по-гусарски, то домой всегда возвращался по-флотски. Однако какой бы шаткой походка его ни была, патруль его никогда не забирал. Мать была этим довольна и недовольна. Недовольна она была тем видом, в котором отца доставляли домой, хотя бы и комендантской машине, и разумеется, она не переставала такому вниманию удивляться; она же видела, как строго поступают с другими офицерами. Она удивлялась до тех пор, пока отец под большим секретом не признался, что на самом-то деле он не штурман, а шифровальщик. А шифровальщиков, как должно было быть известно даже самой последней и самой глупенькой деревенской девчонке, на гауптвахту не сажают. После этого мать, тогда уже беременная моей сестрой, принялась делать всё, чтобы прекратить эти ресторанные кутежи. Всех закадычных друзей отца она постепенно переманила к себе домой, где стала им предлагать свои длинные сытные песенные деревенские застолья. Отец с неохотой подчинился, однако с тех пор дома никогда не закусывал, потому что от одного кавторанга по фамилии Агеев научился выливать в себя водку всей бутылкой. Агееву уже не позволяло здоровье, и он только крякал.