Чёрт дёрнул дерзости мои
орать ему, —
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь — не вышло б хуже!
Хотя вообще-то у матери и отца жизнь складывалась как нельзя лучше. От штаба им выделили половину весьма приличного немецкого особнячка, со всей мебелью и всем необходимым для жизни. Под окнами особняка мать тут же разбила огород, на котором выращивала картошку, капусту, огурцы, помидоры и репу (варёную репу с её сладким металлическим вкусом отец обожал всю жизнь, несмотря даже на её «русский дух»; но тут правда и то, что русского духа в Восточной Пруссии тогда ещё было мало). Конечно, мать могла и не сажать огорода. Она вообще могла не работать — впервые в своей короткой жизни и во всей истории своего рода — вот только жить просто так, жить ради того, чтобы просто жить, тогда ещё никто не умел. И мать стала вышивать. Она вышила себе a posteriori приданое и столько ещё всего, что до сих пор ей хватает на жизнь и хватит ещё на два поколения вперёд.
Но странная из солнца ясь
струилась, —
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом постепенно.
Когда отец доходил в стихотворении до этого места, он всегда очень строго на меня смотрел, чтобы я не смел спрашивать, что такое «ясь». А я уже и не спрашивал, я только начинал спорить, что говорить «с светилом» — это не по-русски, а надо говорить «со светилом». Правда, на этом месте в стихотворении рвался ритм, и лет в пятнадцать я написал свою первую и последнюю в жизни пародию: «И тут я раз — по небу хрясь! / и про свою степенность / забыв, / сижу, разговорясь, / с Луною постепенно. // Да, я был уже в том возрасте, когда настала пора влюбляться, а поэтому читал Омара Хайяма. Но Маяковский есть Маяковский.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
Он никогда и не унывал. Летал на разведывательных самолетах, ходил в дальние походы, выходил в Тихий океан, плавал на различных кораблях (дольше всего на крейсере «Чкалов») и даже погружался под воду на подводной лодке, когда на ней испытывали новую секретную шифросвязь.
Он был уже капитан-лейтенантом, когда последовало хрущевское сокращение армии, авиации и флота. Отцу предложили ехать в Германию (на самом деле, дальше), только без семьи. Жену и дочь он отправил на родину, но в Германию (дальше) так и не попал. Оставшись один, он, очевидно, вспомнил о своей былой любви к шампанскому и очень мало задумывался о том, что времена изменились. Последняя должность, которую ему предложили занять, была должность замполита батальона морской пехоты. Отец подал рапорт к увольнению, его вывели за штат, и он тоже уже уехал на родину, к семье.
А мне, ты думаешь,
светить
легко?
— Поди, попробуй! —
А вот идёшь —
взялось идти,
идешь — и светишь в оба!»
На этом месте отец приставлял в глазам разомкнутые кулаки — как будто держит бинокль. Я больше, чем уверен, что так он делал и в сорок третьем году, когда читал на выпускном вечере. Учителя научили.
Болтали так до темноты —
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
Но заново освоиться на родине отец так и не сумел. За штатом он пробыл год, и это было довольно беззаботное время, с бесконечными разъездам по деревням, по множеству родственников с той и с другой стороны, и тут вот родился я. Я не был заказанным ребенком. Мне было два месяца, когда из Вологды пришла телеграмма, чтобы отец прибыл в областной военкомат за новым назначением. Уже было известно куда — на Дальний Восток, в Совгавань. За ним даже прислали самолёт, открытый двухместный По-2, в который отец забрался одетый по всей форме — в чёрной морской шинели, но в летних ботиночках.