Накануне они с матерью сильно поругались. Дошло до того, что она кричала: «Я с тобой никуда не поеду!» Она и сейчас говорит, что боялась меня застудить, потому что дело было зимой, а ехать предстояло через всю страну. Короче, в Вологду отец улетел в сердцах. Неизвестно, что там случилось, но он отказался от назначения. Зато известно, что сказал вологодский военком на такой поступок отца. Будто бы он сказал: «Видал я на свете дураков, но такого, как ты, я вижу впервые!»
Из Вологды отец дал телеграмму, что он возвращается и чтобы они не собирались. Однако на почте, а потом и дома эту телеграмму прочитали как «собирайтесь!» Когда отец, наконец, добрался до деревни, всё уже было приготовлено к отъезду. На огороде стоял санный поезд. Одна лошадь везла еду и вещи. Другая была запряжена в лучшие колхозные сани, накрытые тулупами и волчьими дохами. И ещё одна лошадь стояла под возом сена, так как путь до ближайшей станции был неблизкий…
Мать отцу этого никогда не простила.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
да нас, товарищ, двое!
На родине у отца снова было много закадычных друзей. Сначала он побыл военкомом и сам, в районе, потом поработал в райкоме партии, затем был директором районной киносети и, наконец, стал председателем ДОСААФ.
Пойдём, поэт,
взорим,
вспоём
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить своё,
а ты — своё,
стихами».
Об умении отца выливать в себя бутылку водки, как воду горловину радиатора, даже самые отъявленные мужики тогда говорили не иначе, как стихами, и даже собаки смотрели на отца уважительно и не лаяли, когда он шаткой флотской походкой проходил мимо.
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма —
сияй во что попало!
Местная районная власть давно уже утомилась от него. Предел наступил тогда, когда он, будучи председателем ДОСААФ, должен был уничтожить по акту списанное учебное имущество. Это имущество нужно было отвести в лес и глубоко закопать, что отец посчитал очень неразумным, поскольку у него есть сын, а у сына друзья.
Так у нас дома на чердаке появилась целая гора амуниции: пустые (естественно) пулеметные ленты, диски от ППШ и пулемета Дегтярёва, противогазы, учебные гранаты, разрезанные и неразрезанные, медицинские сумки с красным крестом и тому подобное. На северо-востоке Вологодской области не было войны, но в нашем районе мы играли в войну не хуже, чем там, где шли бои. Сам я, помню, ходил в белой офицерской фуражке с золотым крабом, с кортиком на одном боку и пневматическом пистолетом на другом (пистолет был не досаафовский, а купленный отцом, но он его как-то хитро сломал, чтобы мы не выбили друг другу глаза).
Из всего этого богатства у меня дольше всего оставались только штык от трёхлинейки, который я берёг, чтобы колоть поросят, но так ни одного и не заколол, да малокалиберная винтовка ТОЗ-8. С ней вообще была долгая история. Вначале я даже не знал, что винтовке нужен затвор. А когда узнал, то отец засмеялся, что я никогда его не найду, а если найду, то не починю. Но я, конечно, нашёл и, конечно, починил (там было сломана пятка ударника — та, что навинчивается на ударник, а потом цепляется за шептало; вот она-то и отломилась по штифту). Эта винтовка служила мне всё детство, пока перед армией я не отдал её одному своему родственнику, а тот по какой-то дури сделал из неё обрез да ещё присобачил откидной приклад. Пропала, короче, винтовка. Но тогда до этого ещё было далеко.
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг — я
во всю светаю мочь —
и снова день трезвонится.
Отцу не простили ту жуткую панику, когда дети начали бегать по району с гранатами и бросаться с ними чуть ли не под колёса якобы немецких бронемашин. Отца вызвали на бюро райкома и сделали самый последний строгий выговор. Только отец уже сам не хотел ждать. Прямо из райкома он отправился в гараж леспромхоза и устроился шофёром на ЗИЛ-157.
История — как он стал шофёром — тоже типичная для отца. Работая в ДОСААФ, он по долгу службы должен был готовить молодых шоферов. Для этого у него был один учебник по устройству автомобиля и один автомобиль — ГАЗ-63. Читать курсантам теорию он научился легко, поскольку всегда умел рассказывать анекдоты, но так же легко научил их и правильно ездить, вот только испытывал некоторую обиду, что они получали права шофёра третьего класса, а у него же не было никаких. Так что однажды, отсылая на оформление очередную партию документов, он смело выписал права и себе, и, разумеется, сразу первого класса, а иначе это было бы просто нечестно по отношению к нему — как к преподавателю автодела и инструктору по вождению.