В автомобилях он разбирался, как царь и бог. Любая машина для него всегда была много проще шифровальной машины типа «Бодо» или другой аппаратуры кодированной связи. Он проработал шофёром много лет, ездил быстро, но аккуратно, и ни разу не попадал в аварию. В аварию он попал на мотоцикле. Тот был трехколёсный, чужой, незнакомый, и отец улетел в овраг. С ним ехали люди, но пострадал только он один, поскольку был за рулём и оказался зажатым между коляской и самим мотоциклом. Он вывернул ногу. Он вывернул её в тазовом суставе, отчего ступня натуральным образом стала смотреть назад. Лишь через сутки до той забытой богом больнички, в которую привезли отца, сумел добраться хирург. Он был человек немаленький, но даже он прыгал на отце целый день и всё не мог поставить сустав на место — связки стянулись и, что называется, захрясли. Хирург выходил покурить, и было слышно, как он пинает на крыльце кур. К вечеру, когда нога в конце концов вставилась, они с отцом уже выпили весь спирт в больнице. Отец, к той поре убеждённый трезвенник, тут, на время, разубедился. Нога же продолжала болеть и наутро. Это сдвинулся осколок. Хмурый, неопохмелившийся доктор только и спросил: «Где?» — потом достал скальпель, сделал надрез и вытащил осколок двумя пальцами. Как занозу. Тот и был похож на занозу. Отец запомнил, что фамилия врача была Марков.
После этой истории с ногой к отцу снова вернулась его прежняя шаткая походка, но теперь на него уже лаяли все собаки, хотя он окончательно бросил пить. А со временем у него стала и запутаннее речь.
Когда-то в Москве на улице Арбат находилась 1-ая хозрасчетная поликлиника. Там принимали одни доценты и профессора. Я заплатил три рубля и привёл отца к невропатологу. Им оказалась ещё молодая женщина. Она смотрела на отца буквально всего минуту, а потом попросила его посидеть в коридоре, а меня вернуться. Я приготовился рассказать об отце всё, но она лишь спросила, не было ли у отца сотрясения мозга и не перенёс ли он его на ногах? Он перенёс. Однажды он поскользнулся на пороге магазина и ударился головой о бетонную ступеньку. «Всё правильно,» — сказала врач. «Я так и думала. Слышите, как он говорит в нос? А вы сами не обращали внимания на эту характерную гнусавость? А сама форма носа? Замечали, да?» Нет, раньше я никогда не замечал, чтобы нос у отца как-то странно загибался и вообще становится в некотором роде горбатым, костяным…
Выйдя на пенсию, отец полностью потерял интерес к реальной жизни. Его интересовала только политика. Днём он читал газеты, вечером смотрел программу «Время». Газеты он читал всегда с ручкой, подчёркивая красной пастой отдельные слова, выражения, а то и целые конструкции. Подчёркивал он, начиная с самой первой статьи и заканчивая кроссвордом, который теперь отгадывал чрезвычайно легко, словно кто-то шептал ему на ухо все подсказки. Однажды я решил проверить и сразу убедился, что все ответы неправильные. Отец тогда просто отмахнулся, но после этого стал писать слова только прописью и так неразборчиво, что, кажется, не мог уже прочитать сам.
Никакой логики не было и в подчёркивании им отдельных газетных слов. Вначале, правда, это могли быть слова, на которые в предложении падало логическое ударение, но потом, например, одни лишь глаголы или одни только прилагательные, а то вдруг целые предложения или абзацы. После такого прочтения любая газета из чёрно-белой становилась чёрно-белой-красной.
Стихотворение Маяковского он давно уже не читал. Он перестал его читать, когда я стал взрослым сам. Или когда он решил, что я стал таковым. Мне этого стихотворения всегда потом не хватало. И не хватает сейчас. Когда иногда я разбираю архивы и нахожу газетные вырезки, которые он мне любил присылать, эти газетные вырезки со множеством самых простых, самых обыкновенных слов, старательно подчёркнутых красной ручкой — слов, которые не складываются ни во что, а только лишь в то, что он пытался мне сказать, на глазах моих наворачиваются слёзы.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!
ТВОРЧЕСТВО КИПЛИНГА
С творчеством Киплинга я впервые познакомился на складах Райпотребсоюза. То были два бревёнчатых пакгауза и несколько высоких сараев, некогда крытых тёсом, а потом поверх тёса был набит шифер. Уже под тяжестью самой крыши сараи постоянно кренились, и порой казалось, вот-вот упадут, но упасть им не давали внутренние стеллажи, заполненные всяким товаром. Только один сарай мог действительно рухнуть. Потому что был практически пуст. Внутри него одиноко громоздилась скромная гора макулатуры, а также стояли напольные купеческие весы да еще громоздился древний агрегат, на котором эту бумагу утрамбовывали в тюки и перевязывали тонкой сталистой проволокой, рвавшейся со звоном струны.