Склады исторически располагались в самом центре села, широко, неудобно, их давно собирались переносить и уже строили новые. По пути в школу и из школы я пробирался через них дважды — зимой и летом по одной и той же тропинке, от одной дыры в заборе до другой. Дыры периодически заколачивали свежими белыми досками и порой даже выставляли отдельного сторожа, который загонял людей обратно в ту дыру, через которую они пролезли. Я тысячу раз проходил мимо этого склада с макулатурой. Я знал его наизусть: в школе нас заставляли эту макулатуру собирать.
Кампания обычно разворачивалась в зимние каникулы, когда учителя, наверное, думали, что возить бумагу на санках для нас будет легче и безопасней, чем целый день кататься с высокой горы, лавируя между сосен, а потом выскакивать на речной лед, ноздреватый от родников. Домашние запасы газет и журналов, и всякой бумаги вообще, вплоть до последнего мятого листочка и коллекции фантиков сестры, к той поре уже истощались, наши со-ученицы с плачем обходили районные конторы, чтобы выцыганить тут-там пачечку прошлогодних квитанций, но часто уходили ни с чем, потому что у конторских имелись собственные дети.
Мы же к такой цыганщине относились презрительно. Мы либо договаривались с пионервожатой о замене макулатуры на металлолом, который добывали из-под глубокого снега ногами, как олени добывают ягель, по окраинам гаражей различных организаций, либо промышляли картонными коробками, которые выбрасывались на задние дворы магазинов и которые, не будь нас, понапрасну бы только отсыревали и снова смерзались, а весной бы еще и кисли до самого конца апреля, когда бы их попытались сжечь во время субботника по уборке территории. А ведь коробки были настоящая ценность, ибо каждый килограмм макулатуры стоил десять копеек. Столько же стоил килограмм сосновых шишек, которые сдавали в лесхоз.
Вопрос о деньгах никогда остро не стоял, но всё же это была невероятная радость, получив горсточку монет, тут же пойти в столовую Райпотребсоюза и прямо с мороза съесть большую горячую котлету без хлеба, затем выпить холодный переслащённый компот, а затем накупить ещё пончиков с повидлом, а затем ещё пойти в скупочный магазин Райпотребсоюза, где имелась «холодная», и там долго стоять и смотреть, пока не закоченеешь, на мёрзлые медвежьи и лосиные головы, ноги, которые продавались на холодец, на высокую горку рябчиков, лежащих аккуратными кулёчкам с завернутыми под крылышко головками, или на поленницу серых зайцев-русаков, сбоку к которым прижимались белоснежно белые беляки. У некоторых беляков уже не было задних лапок. Их отрубали, потому что ими было принято обметать шестки русских печек. Меня это всегда очень занимало: зачем золу нужно было подметать обязательно такой белой лапкой или, на худой конец, крылом белом курицы? Лишь потом догадался, что из предосторожности. Если нечто белое вдруг становилось чёрным, значит, сверху из трубы начинает сыпаться сажа, и трубу пора чистить.
В тот день по какой-то причине я поссорился со своими товарищами и пошёл в «холодную» один. Мне хотелось посмотреть на капканы, потому что недавно я прочитал книжку про средневековую инквизицию, и там было несколько мелких картинок-гравюр с изображением пыточных орудий. Разобраться в орудиях было сложно, а фантазия долго не срабатывала, но когда, наконец, сработала, мне уже почему-то представлялось, что средневековые инквизиторы — это нынешние мы, а еретики — это лесные звери, которые мучаются в капканах…
Капканы висели на стене в ряд, на вбитых в брёвна гвоздях, они были в заводской смазке, и на некоторых висела плохо оторванная бумага, сквозь которую проступали масляные пятна. Почти в такую же обёрточную бумагу был завернут и мой недоеденный пончик, который лежал у меня в кармане, и сквозь эту бумагу проступали почти такие же пятна масла. Выйдя на улицу, я скормил пончик знакомой собаке, а сам нашёл чистого снега и начал отмывать от повидла свои губы и подбородок. Снег был мёрзлый, дробинками, и плохо таял на лице. Я думал, что меня никто не видит, как вдруг мне в спину ударили фары, и, резко освещённый, я сам чуть не сиганул в сугроб, на обочину, как заяц без задних ног.