За рулём сидел сосед Жора. Он привез полный кузов мотоциклов и теперь дожидался кладовщика, чтобы встать под разгрузку. Жора был мой сосед по дому. Наш двухквартирный дом стоял на окраине села, в рабочем поселке, так что для меня это было милое дело прокатиться домой на машине. Я забрался в кабину. После холодного магазина и умывания снегом, там я быстро согрелся, наслаждаясь знакомым чуть горьковатым теплом, и охотно болтал о том и о сём, лишь иногда поглядывая на Жору, который по обыкновению молчал, глядя прямо перед собой. Он всегда был такой.
В профиль Жора не походил на Ален Делона. Даже на Фантомаса. У него был покатый лоб, длинный нос и большой скошенный подбородок. Кроме того, он имел дурную привычку во время приступа мысли сдвигать весь лоб на глаза, словно кепку, а навстречу ему вытягивать нижнюю губу, но сначала пытаться дотронуться ей хотя до кончика носа. Мне искренне верилось, что однажды у него это обязательно получится, а то и получится даже больше: тогда нос и губа когда-нибудь вообще перехлестнутся, и Жора станет походить на клеста. Или на другого актера, но игравшего бабу Ягу. Злым Жора, правда, никогда бы не был. У него на лице постоянно держалось какое-то детское, жалостливое, даже щемящее, но одновременно и выражение человека, хорошо повидавшего эту жизнь, причем прямо так и говорившего: «Вот я-то уже хорошо повидал эту жизнь, а вам ещё только предстоит». Я знал даже одного сверстника с точно таким же выражением лица, которое было чем-то вроде родовой черты всех Шорниковых, которые жили в селе.
Впрочем, сам Жора был не Шорников, а Жорников, да и не Жора он был, а Андрей. Фамилию исказили у его отца, когда он раненый пришел с фронта и отправился получать паспорт, а та девушка, которая обладала каллиграфическим почерком, вдруг взяла и неправильно написала первую букву. Он бросился ругаться, но потом начал успокаивать эту девушку, а потом женился на ней. В день регистрации, состоявшейся в том же ЗАГСЕ, невеста сначала много плакала, а потом сама торжественно взяла фамилию Жорникова. Жили они, как я мог в том возрасте понимать, довольно хорошо, мирно, а серьезно ругались только в день получки, когда дядя Арсений приходил на кухню, угрюмо садился за стол и принимался сосредоточенно выпивать. Я слышал через стенку, как серьезно они ругаются, и мне всегда было интересно: это они из-за этого, да? из-за того, что Жорниковы?
С Жорой я подружился, когда тот стал работать шофером и начал оставлять свой грузовик возле дома. Я забирался к нему в кабину и «рулил» там до полного опупения, помогая себе и ногами и губами, пока губы не начинали болезненно дребезжать сами по себе. Жора же позднее научил меня и правильно ездить, подсказав, что как только машина стронется, нужно не бросать сцепление, а придерживать педаль в том же положении или даже обратно поднажать, и тогда ты поедешь плавно, без рывков. Двигатель у меня обычно ревел, пахло подгоревшим сцеплением, а Жора словно не замечал. Мой отец, который целыми сутками не вылезал из-за руля огромного тяжеленного лесовоза, выкинул бы меня за такие фокусы вон, как щенка. Впрочем, отец умел трогаться даже без сцепления; он без сцепления даже переключал скорости, а уж ближе к весне, когда завершался сезон больших заработков, часто ездил и без тормозов и без стартера, а заводил свой лесовоз, катнув с горочки. Но об отце разговор особый. Он только буркнул: «Ну, ведь можешь, если захочешь», — когда я продемонстрировал ему навыки, подаренные мне Жорой.
С Жорой мне было всегда легко. Вот и в тот день я сидел у него в кабине, хотя мог бы уже дважды дойти до дома и трижды добежать, и начал было прикемаривать, когда Жоре крикнули. Он отъехал, развернулся и встал задним бортом к бревенчатому помосту, на который должны были вытаскивать ящики с мотоциклами. Собираясь выключить фары, он случайно переключился на дальний свет и косо осветил сарай с макулатурой.
То, что на этом сарае висела какая-то старая, сильно ржавая вывеска, я никогда и не замечал, настолько к ней пригляделся, а вот что на ней могло быть написано…
— Тряпки, кости… — вдруг как-то глухо, с тоской, произнес Жора. Я с удивлением посмотрел на него, а затем проследил его взгляд и в косом свете фар не особо отчетливо, но все-таки различил слова: «ТРЯПКИ-КОСТИ». Только эти два слова. Разумеется, было любопытно, но на этом открытие и закончилось. Я бы вновь задремал, если бы Жора не добавил: — Пучок волос.
Вот так и произошло мое знакомство с творчеством Киплинга. Потому что Жора некоторое время молчал, а потом вдруг начал читать:
Жил-был дурак. Он молился всерьез,
впрочем, как вы и я,
тряпкам, костям и пучку волос —