Он опять замерз.
Они знали. Он доносчик, и ему вынесен смертный приговор. Должно быть, они и сюда проникли. Его гибель — только вопрос времени; его не защитит даже постоянно запертая дверь камеры. У «Войтека» были ресурсы. Если смерть уже начала свое движение, купить можно всех.
Квадратное окошечко располагалось выше центра двери. Когда его открывали, раздавался скрежет, потом щелчок.
Глаза смотрят не отрываясь.
— Что тебе?
Кто ты?
— Позвонить.
Вертухай?
— С какой стати я должен разрешать тебе звонить?
Или один из них?
— Я хочу позвонить в полицию.
Глаза приблизились, рассмеялись.
— Хочешь позвонить в полицию? Чтобы что? Сообщить, что ты только что избил директора тюрьмы? Мы тут работаем, и нам такое не особо нравится.
— Не твое собачье дело, почему мне надо позвонить. И ты это знаешь. И ты знаешь, что не имеешь права запрещать мне звонить в полицию.
Глаза замолчали. Окошечко закрылось. Шаги затихли.
Хоффманн поднялся с холодного пола и подбежал к кнопке на стене и жал, как ему показалось, минут пять.
Дверь распахнулась. Трое в синей форме. С вытаращенными глазами — теперь Хоффманн был уверен — вертухай. Возле него — еще один, такой же. За их спинами третий, знаки отличия показывали, что он из тюремных инспекторов, пожилой мужчина, лет шестидесяти.
Пожилой заговорил:
— Меня зовут Мартин Якобсон. Я здешний инспектор. Начальник отделения. В чем дело?
— Я попросил телефон. Позвонить в полицию. Это, черт, мое право.
Инспектор внимательно рассмотрел его — заключенного в робе, которая ему велика, потного, с трудом стоящего на месте, потом посмотрел на вертухая с вытаращенными глазами.
— Привези телефон.
— Но…
— Мне все равно, почему он попал сюда. Пускай позвонит.
Пит сидел на краю железной кровати, сжимая в руке телефон.
Каждый раз он запрашивал коммутатор городской полиции. Теперь гудки шли дольше, он насчитал двадцать. Двадцать гудков Вильсону, двадцать Йоранссону.
Ни тот ни другой не снял трубку.
Пит сидел в камере, где не было ничего — только железная кровать и унитаз на цементном основании. Никакой связи ни с окружающим миром, ни с другими заключенными. Никому из надзирателей и в голову не приходило, что он здесь по заданию шведской полиции.
Он влип. Спасения нет. Он остался один в тюрьме, осужденный на смерть своими соседями по тюремному коридору.
Пит разделся догола, замерз. Сделал гимнастику, вспотел. Набрал воздуху в грудь и задерживал дыхание, пока давление в груди не стало болезненным.
Он лег лицом в пол. Ему хотелось почувствовать что-нибудь, что угодно, что не было бы страхом.
Хоффманн понял это, как только услышал, как открылась и закрылась дверь отделения.
Ему не надо было смотреть. Пит просто знал: они уже здесь.
Чьи-то медленные тяжелые шаги. Хоффманн подбежал к двери, приложил ухо к холодному металлу, прислушался. Охранники вели нового заключенного.
И вот Пит услышал знакомый голос:
— Stukach.
Стефан. Его ведут по коридору, в камеру.
— Что ты сказал?
Вертухай, который глаза таращил. Хоффманн плотнее прижал ухо к двери, он хотел расслышать каждое слово.
— Stukach. Это по-русски.
— У нас тут не говорят по-русски.
— Один — говорит.
— Давай двигай!
Они здесь. Скоро их будет больше. Скоро все, кто сидит в строгаче, узнают: в одной из здешних камер жмется по углам стукач.
Голос Стефана — сама ненависть.
Пит нажал на красную кнопку. Он не снимет с нее палец до тех пор, пока не придет кто-нибудь из надзирателей.
Они дали ему понять, что уже здесь и что его гибель — вопрос времени. Часы, дни, недели. Те, кто следил за ним, кто ненавидел его, знали: придет момент, когда ему больше нечего будет ждать.
Квадратное окошко открылось, но глаза были другие — того, пожилого инспектора.
— Я хочу…
— У тебя дрожат руки.
— Какого…
— Ты страшно потеешь.
— Телефон, я…
— У тебя дергается глаз.
Хоффманн так и держал палец на кнопке. Гнусавый вой разносился по коридору.
— Отпусти кнопку, Хоффманн. Успокойся. И прежде чем я что-нибудь сделаю… я хочу знать, как ты себя чувствуешь.