Шотландцы мягко возражают, говоря, что я не могу вернуться и рассчитывать на то, что меня примут как правителя. Я же говорю, что именно это я и собираюсь сделать. Они были не правы, позволив Олбани занять мое место, потому что тем самым они послушались французского короля, а не меня, их истинную королеву. Пусть они посмотрят, чем занимается их так называемый союзник Франция! Она же постоянно расширяет зоны своего влияния по всей Европе! Я слегка улыбаюсь месье Дю Плей, показывая, что прекрасно понимаю, в чем именно заключаются его интересы, и что ему меня не одурачить. Кто усомнится в том, что таким способом Франция намерена удерживать Шотландию у себя в подчинении? Если Шотландия так и будет находиться под управлением французского шпиона Олбани, его французской жены и его несомненных интересов, то она неизбежно будет втянута в войну с Англией. Мой брат не потерпит образование французской армии на своем пороге, у самых своих границ. Он настаивает на моем безопасном возвращении на трон. Неужели они действительно хотят войны с Англией? У них что, осталось так много сыновей, что они готовы отдать еще одно поколение очередному побоищу под Флодденом? В то время как мы еще не оплакали тех, кого уже потеряли?
Месье Дю Плей пытается возразить, утверждая, что Франция не старается подчинить себе Шотландию обманным путем, что герцог – шотландец по рождению и наследует корону вслед за моим сыном, что его нельзя в полной мере считать французом. Не глядя на него, я улыбаюсь епископу и настоятелю. Моя улыбка говорит: мы-то знаем, мы, трое шотландцев, знаем, что он нам лжет.
После встречи я сажусь на белого жеребца, одолженного мне Екатериной, и еду в Вестминстер, чтобы встретиться с братом и Томасом Уолси. Меня принимают в частных покоях короля, где кроме них находится еще с полдюжины его компаньонов и несколько слуг. Быстрым взглядом я определяю, что никто из присутствующих не смеет находиться к королю так близко, как его новый друг, сын ипсвичского мясника. Должно быть, шустрый пройдоха простолюдин крепко щиплет себя каждое утро, чтобы удостовериться в том, что его новая жизнь ему не снится, потому что никогда раньше человек такого низкого положения от рождения не пользовался таким доверием короля. Никто и никогда не поднимался с самого дна до таких высот. Однако так устроена новая Англия, которую создают Екатерина и Генрих: здесь способности значат больше, чем право рождения, и то, что ты делаешь, имеет больший вес, чем то, кем ты являешься. Для такого человека, как я, чья сущность полностью определяется рождением, принять эти перспективы оказывается весьма непросто. Это мне видится категорически неправильным. Ни один король по линии моей матери никогда не сделал бы сына мясника лордом-канцлером, и я уверена в том, что бабушка никогда бы не допустила ничего подобного.
Я прилагаю все усилия, чтобы мои мысли не отражались у меня на лице, и приветствую брата с теплотой и вежливостью, а потом протягиваю руку его советнику так, словно я рада его видеть.
– Как они тебе? – быстро спрашивает мой брат.
Совершенно очевидно, что Томас Уолси уже знает, кто такие «они», и намерен участвовать в нашем разговоре.
– Они вернут мои драгоценности, – говорю я с тихой гордостью. – Они признали, что были не правы, забрав их у меня. Они хранят их в надежном месте и под строгой отчетностью. Они пришлют их все мне, вместе с моими нарядами.
– А вы умелый дипломат, ваше величество, – улыбается мне Уолси.
Я на самом деле так считаю и склоняю голову.