Я открываю письмо от Екатерины. В отличие от послания Марии, оно очень коротко. Она уведомляет, что направила ко мне отца Чадуорта, чтобы объявить мне волю Всевышнего, и что даже помыслы о расторжении брака являются смертным грехом, обрекающим мою душу на вечные муки. Она готова сделать все, что в ее силах, чтобы помочь мне, если я отступлюсь от своего ужасного плана, и они с Генрихом были потрясены и пребывают праведном гневе, узнав о том, что я обратилась за помощью к герцогу Олбани. Я опозорила себя на весь мир, и у меня не просто нет никаких оснований для развода, но и права даже заговаривать о подобной богомерзости. Она не может поверить в то, как отчаянно я бросилась в объятия ада, и для моего сына было бы лучше, если бы я погибла вместе с его отцом и он не узнал, что его мать блудница.
Неужели она и правда предпочла бы мою смерть моему позору? Я молча читаю ее письмо, потом подхожу к камину, огонь в котором смягчал вечернюю прохладу, и бросаю его в пламя. Оно вспыхивает, красная печать на нем тает, а ленточка, скреплявшая его, издает потрескивающие звуки. И вот от него остается один пепел.
Неужели моя невестка, которую я привыкла считать сестрой, может на самом деле предпочесть мою смерть позору? Выходит, она никогда и не любила меня, раз ей на ум приходит только слово Божье и не находится ни одного слова от сердца. Она никогда не считала меня сестрой, если сейчас предпочитает думать о грехе развода, а не о грешнице, одинокой и очень несчастной. Она не понимает, что мое сердце разбито от потери мужа, публичного унижения и страха перед грехом и перед возможностью лишиться божьей благодати? Я думаю о том, как она наблюдает за Марией, самой красивой женщиной в двух королевствах, с легкостью и без усилий затмевающей ее саму, примеряющей короны и наряды. Что она чувствует, когда узнает имя сына Бесси Блаунт, ребенка, признанного и принятого королем? Что такая гордая женщина, как Екатерина, может ощущать, став второй в собственном дворе и осознавая, что за все это время так и не сумела родить сына, и с каждым последующим годом убеждаясь в том, что уже не сможет этого сделать? Ну что же, даже с учетом всех ее тягот ей не стоило срываться на мне.
Святой отец молча наблюдает за тем, как горит письмо.
– Итак? – вопрошает он. – Они убедили вас покаяться в грехе?
– Нет. Там не было ни единого слова утешения, как и ни единого повода поверить, что они мне помогут.
– Они действительно не станут помогать, – подтверждает он мои выводы. – До тех пор, пока вы не примиритесь с мужем. У вас просто нет выбора. Без мужа вы не получите поддержки Англии, без поддержки Англии вы никогда не сможете управиться с советом лордов, а без совета лордов вы не сможете править королевством. И больше никогда не увидите сына. Ему придется вырасти и без отца, и без матери. Вы сделаете его сиротой.
Между нами повисает долгая тишина. Я поражаюсь тому, насколько жестоким может быть этот человек. Я склоняю голову.
– Хорошо, – только и говорю я. – Вы победили.
Мне невыносима мысль о встрече с Арчибальдом при свидетелях. Я пребываю в ужасе, словно это я воровала и жила в грехе прелюбодейства. Я знаю, что фрейлины перестанут меня уважать, если я приму его обратно, и мой сын, узнав об этом, решит, что у меня нет гордости, что я облизываю его руку как побитая собака. Все, кто видел нас в Берике, когда я была пьяной от любви, подумают, что я снова отдалась своей страсти.
Итак, я велю ему прийти в мое гнездо, крохотную комнатку на вершине каменной башенки, которую так давно, целую жизнь назад, построил для меня мой муж, король Яков, и где он попрощался со мной, велев его не ждать. Одна из фрейлин сопровождает его наверх, и я слышу его шаги по крутой винтовой лестнице. Впустив его, она закрывает за нами дверь, чтобы никто не слышал наш разговор. Она думает, что участвует в сокрытии свидания и что эта дверь закрывается, чтобы приглушить звуки страстного соития.
Я так зла и взбудоражена, что к тому времени, как он подходит к маленькой двери и наклоняет голову, чтобы войти, меня уже трясет. Без единого слова он опускается передо мной на колени, склонив голову, как кающийся паломник. Он берет меня за руки, чувствует, как они дрожат, и восклицает, ощутив, как холодны мои пальцы.