– Что? – коротко спрашиваю я.
– Ваш муж, Арчибальд Дуглас, граф Ангус, здесь, в городе.
Я поворачиваюсь к посланникам, ощущая на плече, как прикосновение ангела, касание пальца Генри Стюарта. Он словно вселял мне силы, поддерживал меня, не давая покачнуться.
– Слышала, что граф Ангус вернулся в Шотландию, – холодно произношу я. В моем голосе нет и тени волнения или дрожи. Генри Стюарт отступает назад, и его глаза прищуриваются в скрытой улыбке. Он смотрит на меня так, словно я – предел его мечтаний.
Посланники опускают головы и обмениваются смущенными взглядами.
– Да, так и есть, – наконец говорит Рэдклиф. – И мы надеемся, это не побеспокоит ваше величество. Его не смогли удержать во Франции, и у нас не было оснований арестовывать его в Англии. Его величество, ваш брат, велел ему не беспокоить вас, но граф – свободный человек и может ездить куда захочет. Как мы могли ему помешать?
– Мы не хотели, чтобы это вас обеспокоило… – эхом вторит архидьякон.
– Он не побеспокоит ее величество, – внезапно встревает в разговор Генри Стюарт, забывая о предупреждении, которым сам только что поделился со мной. – Ее вообще ничто не побеспокоит. Она – вдовствующая королева, в собственном королевстве, к тому же регент. Что может ее побеспокоить? А вы ненароком не привезли его с собой? Может, разделили с ним путешествие сюда, как добрые друзья?
Он дает мне уверенность, чтобы я могла с королевским достоинством встретить то, что причиняет мне наибольшую боль.
– Моему брату следовало сначала подумать о моих правах как королевы, прежде чем позаботиться о правах Арчибальда как графа. Его светлость утратил все права на меня, когда подвел меня как муж. Можете передать ему, что я не приму от него писем и что он может держать сопровождение не больше сорока человек. И он не должен подходить ко двору ближе чем на десять миль.
Оба моих советника, Джеймс Гамильтон и Генри Стюарт, кивают при этих словах. Это всего лишь вопрос безопасности. Никто не забыл, что сделал Арчибальд, когда привел свой клан внутрь городских стен, а Джеймсу Гамильтону не хочется вспоминать о бешеной поездке на пони угольщика. Генри Стюарт же исполнен жгучей гордости юноши, который готов умереть, но не допустить опасности для своей королевы.
Я беру письма в тишину своей часовни, где меня никто не будет беспокоить, ни мой непоседливый сын, ни болтушка дочка, ни тихая улыбка красавчика казначея.
В пакете оказывается только одно письмо, от Марии. Екатерина молчит, и отсутствие письма от нее говорит мне столько же, сколько три страницы рассказов от моей младшей сестры. Объяснение всему я нахожу на самой последней странице. Она говорит:
«Леди Кэрри (которая была куда приятнее, когда она была Марией Болейн) удалилась от двора и родила девочку. Разумеется, все здесь знают, что это ребенок Генриха, и семейство Болейн получает крупные подарки в виде земель, титулов и бог знает чего еще. Очень неплохо для семьи, появившейся неизвестно откуда. Генрих очень рад еще одному своему ребенку, который здоров и весел, и Чарльз говорит, что нам всем следует его понять. Он все-таки мужчина, и у него есть гордость. Чарльз говорит, что я глупа, если это меня беспокоит, потому что такие вещи не имеют никакого значения, но если бы ты видела, какую боль это причиняет нашей сестре, ты бы тоже забеспокоилась, как и я. Чарльз говорит, что никому до этого нет никакого дела: подумаешь, бастард. Однако всем известно, хотя об этом не принято говорить вслух, что королева больше не забеременеет, потому что ее годы деторождения уже позади. Генрих ужинает с ней и ведет себя весьма галантно, иногда приходит к ней в спальню. Но это все из вежливости, потому что они больше не любовники. Она теперь жена ему только по имени, и отсутствие у них сына становится тем более заметным, что отпрыск Бесси Блаунт растет не по дням, а по часам, и дочь Марии Болейн уже гулит, когда видит отца. А что, если она родит еще одного сына? И еще одного?
Екатерина стала много поститься и теперь носит власяницу под своими роскошными платьями. Можно подумать, она в чем-то виновата! Но она ни на что не жалуется, вообще об этом не говорит ни слова. Совсем ничего. Мне кажется, что Генриху стыдно, и от этого он стал неугомонным и шумным, и вслед за ним весь двор немного сошел с ума. Чарльз говорит, что я превращаюсь в ворчливую старуху, но если бы только могла видеть Екатерину, когда она рано выходит из присутствия, чтобы помолиться, пока все остальные танцуют и веселятся, ты бы меня поняла.