Замок Стерлинг,
Шотландия, зима 1530
Яков оказывает всяческие знаки внимания Маргарите Эскин, хорошенькой двадцатилетней женщине, жене сэра Роберта Дугласа из Лохлевена. Мне не может это нравиться. Без всякого сомнения, она – самая прелестная женщина при дворе, и в ней есть искра, которая выделяет ее среди всех остальных женщин, с которыми танцует и ездит верхом мой сын и, полагаю, встречается в разных потайных местах для утех. Но она явно не подходит для того, чтобы ее соблазнить и бросить. Она – дочь барона Эскина и сестра графа Маара. С этой семьей не стоит портить отношения.
– А кто сказал, что я их порчу? – с ухмылкой спрашивает Яков.
– А как еще это называется, когда ты тайно приезжаешь в Стерлинг и перецеловываешь всех жен торговцев, а потом рассказываешь, что ты король?
– Ну, я их не только целую, – смеется Яков.
– А не стоило бы, Яков. Ты же видишь на примере Англии, в какие неприятности можно попасть из-за женщины.
– Я не собираюсь попадать в неприятности, – отмахивается он. – Я обожаю Маргариту. Но мне еще очень нравится Елизавета.
– Какая Елизавета?
– Несколько Елизавет. – Он улыбается совершенно непокаянным образом. – Ну, разумеется, я не забываю о том, что мне предстоит жениться на союзнице для нашего королевства. Только я не думаю, что это будет кузина, принцесса Мария.
– Генрих никогда не станет пренебрегать Марией, что бы там папа ни решил с его браком. Он любит свою дочь. И потом, вот мой брак был расторгнут, но это не сделало мою дочь бастардом. Маргарита известна как леди Маргарита Дуглас, и ее принимают в Лондоне со всем почтением. Принцесса Мария тоже сохранит свой титул, даже если ее мать перестанет быть королевой. К тому же она любима отцом.
– Он говорит, что Екатерину тоже любит, только это ее не спасет.
Я смотрю на сына, ничего не понимая.
– Мне сложно это представить. Я не вижу Англию без Екатерины на троне.
– Потому что ты слишком долго видела в ней свою соперницу и образец для подражания, – говорит он. – Ты жила в ее тени, но теперь все изменилось.
Я поражена его проницательностью.
– Нас было трое, и у нас была единая судьба: быть королевами, сестрами, соперницами.
– Я знаю и понимаю это. Но Екатерина больше не та королева, которой она была, когда посылала армию уничтожить короля Шотландии. Время победило ее там, где с этим не справился чертополох.
– Дело не во времени, – с раздражением отзываюсь я. – Время влияет на всех нас – и мужчин и женщин. Ее победило не время, а чары соперницы-простолюдинки, эгоизм моего брата и слабость ее семьи, которой следовало бы выслать армаду в то же мгновение, как она была удалена от двора.
– Но они этого не сделали, – замечает Яков. – Потому что она – просто женщина, и даже будучи королевой, она не обладала никакой властью.
– Так вот что защищает женщину? Власть? А как же правила чести и доблести? Как же закон?
– Правила чести и закон – это то, что могущественные дают беспомощным, если они того пожелают, – отвечает мне сын, король, все детство проведший чьим-то пленником. – Ни один человек, обладающий здравым смыслом, не станет полагаться на правила чести. Ты этого не делала.
– Это потому, что мой муж был моим врагом.
– Так же, как и муж Екатерины.
Слова Якова заставляют меня задуматься о моей дочери, о принцессе Марии и о ее матери Екатерине, моей сопернице, моей сестре и моей второй половине. Если Генрих назовет свою дочь незаконнорожденной, то тем самым он принесет в жертву своего единственного законного ребенка ради обещаний, нашептанных ему Болейн. Тогда у него совсем не останется законных наследников. Я думаю о том, как Екатерина грозила мне адскими муками, если я позволю своему ребенку быть признанным незаконнорожденным, и понимаю, что мы с ней рука об руку идем навстречу опасности. Если Генрих оставит Екатерину и отречется от своей дочери, то его наследником станет мой сын, который может стать величайшим из королей, первым Тюдором – Стюартом, который будет править объединенными королевствами, от самой западной части Ирландии до самой северной точки Шотландии. Каким королем тогда может стать мой сын!
Разумеется, мне сложно сдержать честолюбивые помыслы, и разумеется, я молюсь о том, чтобы эта Болейн никогда не смогла родить Генриху законного наследника.