Людовик XII, встревоженный накапливанием сил союзников против него, обещает моему мужу любые блага за сохранение «старого доброго союза» между Францией и Шотландией. Я готовлюсь отправиться в уединение, когда он разыскивает меня в крохотной комнатке на верхушке башни, где я любуюсь равнинами и озером.
– Так и думал, что найду тебя здесь, – говорит он. – Как ты еще можешь подниматься по этим крутым ступеням с таким животом!
– Мне захотелось подышать свежим воздухом и солнцем, перед тем как отправиться в уединение.
Он садится рядом со мной. На крохотной округлой скамье, расположенной вдоль стен башни, едва хватает места для нас обоих, но открывающийся отсюда вид стоит любых усилий, чтобы подняться сюда. Из окон видны равнины, огибающие замок со всех сторон, и ласточки, полюбившие эту самую высокую точку башни. Отсюда я вижу так далеко, и небо так высоко изгибается над головой, что мне кажется, я нахожусь на вершине мира.
– Пока ты будешь трудиться над привнесением радости в нашу жизнь, я займусь укреплением мира, – говорит Яков. Он берет мою руку и кладет ее себе на грудь, прямо возле сердца. – И в следующий раз мы придем сюда с нашим сыном, чтобы показать ему наше королевство.
Мы поднимаемся на ноги и выходим из крохотной комнаты, чтобы облокотиться о парапет и посмотреть на открывающееся взгляду озеро, по которому бежала рябь от порывов ветра. Оно казалось синим на фоне синего неба.
– Если я буду в союзе с Францией, твой брат не нападет на них. Он не пойдет на это, опасаясь наступления моих войск на севере своего королевства, пока он сам будет в отъезде.
– Вы не можете это сделать! Наш брак скрепил соглашение о вечном мире!
– Я и не буду нападать, только твой брат молод и глуп, и ему надо научиться бояться опасностей по соседству, чтобы не устремляться на их поиски далеко от родных границ.
– Это все она, – с болью говорю я. – Все она. Это она хочет, чтобы он заключил союз с ее отцом, а ее отец – самый ненадежный человек во всем христианском мире! Моему отцу он никогда не нравился.
Яков коротко смеется, услышав мои слова.
– В этом ты права. Но не беспокойся и отправляйся заниматься своим делом, а я сохраню наше королевство и даже Англию в мире, ради сына, которого ты нам родишь. Кто знает, может быть, он станет наследником короны обоих королевств?
Когда я собираюсь с силами, чтобы спросить у него, не оставил ли он мысли о преследующем нас проклятье, мне сложно унять дрожь в голосе:
– Вы не думаете…
Он тут же понимает, о чем именно я хочу спросить, и одним быстрым движением притягивает меня к себе и целует в склоненную макушку.
– Тише, – говорит он. – Мне подчиняется вся шотландская церковь, и все в ней молятся за тебя, за нашего ребенка, за нас. Отправляйся с легким сердцем, Маргарита, и исполни свой долг. Давай-ка я отведу тебя.
Он спускается передо мной по крутым поворотам каменной лестницы и заставляет меня спускаться, опершись одной рукой о его плечо, чтобы не споткнуться. Когда мы входим в мои комнаты, все мои слуги уже ждут меня там, чтобы попрощаться со мной и пожелать мне удачи. Два бастарда, Яков и Александр, преклоняют передо мной колени и желают мне доброго здравия. В дверях, скрываясь в тени, стоит мой камерарий, приготовивший для меня бокал эля, а муж целует в губы.
– С Богом, любовь моя, – говорит он. – Ничего не бойся. Я буду ждать тебя здесь, с добрыми вестями.
Я пытаюсь улыбнуться, но в затененную комнату я отправляюсь с опущенной головой и ссутуленными плечами. Мне очень страшно. Я боюсь проклятья, нависшего над нашей семьей в наказание за грехи, на которые мы пошли для того, чтобы завладеть короной. Я боюсь того, как оно отразится на мне и ребенке, которого я должна привести в этот мир.
У меня рождается сын. Возможно, мне помогла святая реликвия, которой мы опоясываем мой вздыбившийся живот, или молитвы, возносимые к небесам тремя сестрами-королевами, но я, Маргарита, королева Шотландии и принцесса Англии, рожаю крепкого, здорового мальчика. Как только известие доходит до Якова, он тихо проходит сквозь многолюдный приемный покой прямо в часовню и опускается на колени, чтобы поблагодарить за наше здравие, затем прижимается лбом к каменным плитам, чтобы молить о том, чтобы оно нам не изменило. Затем он встает и подходит к ширме в моих покоях.
– Уходите, – говорю я. – Вы же знаете, что вам нельзя сюда.
– Дай мне на него посмотреть. Дай мне посмотреть на тебя.
Я поднимаюсь со своей большой королевской кровати, – маленькую, на которой я рожала, уже унесли, и теперь я отдыхала под золотым балдахином и на вышитых нашими эмблемами розы и чертополоха подушках. Знаком я велю нянечке поднести ребенка к ширме и сама подхожу к ней поближе. Я сама уже одета в красивую рубашку и расправляю кружева на рубашке сына, чтобы отец мог ими полюбоваться. Однако строгое сосредоточенное лицо и взгляд Якова не отрывались от личика его сына, не обращая ни малейшего внимания на мехельнское кружево, которое стоило целое состояние. Младенец спит, а его темные ресницы отбрасывают тени на бледные щеки. Он совсем крохотный. Я уже забыла, насколько малы новорожденные. Такое впечатление, что он может легко поместиться в одну из широких ладоней отца, и напоминает драгоценную жемчужину в раковине, выложенной лучшим из шелков.