В моем приемном покое было многолюдно: там собрались все, кто должен был находиться там по долгу службы, и те, кому удалось найти повод там появиться. Я медленно иду от часовни, в которой я молилась о том, чтобы Яков вернулся домой, с победой или с поражением, это было уже не важно. Главное – чтобы он снова был дома. Стражи распахивают передо мной двери, и я слышу, как смолкает шелест шепотов. Окруженная гробовым молчанием, я вынуждена пройти сквозь это множество незнакомых мне лиц, подняться по ступеням до своего трона, развернуться и встать лицом к ним, чтобы обвести их спокойным взглядом. В это самое время я молча взываю к Всевышнему, прося его помочь мне выдержать это. Ведь мне всего двадцать три! Здесь должен стоять кто-то другой, а не я. Кто-то другой должен выслушать эти известия, кто-то, кто знает, что делать дальше. Екатерина бы знала, как надо стоять, как принимать эту новость, как отвечать на нее. Я чувствую себя так, словно я внезапно стала моей младшей сестрой Марией, слишком маленькой, чтобы принимать участие в важных событиях.
Передо мной стоит посланец, одетый в цвета Якова, и держит в руках документ от палаты лордов.
– Какие известия? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно. – Надеюсь, добрые?
Посланец стоит в дорожной одежде, испачканной в пути грязью от разлившихся рек, он вымок до нитки от макушки до пяток.
Похоже, ему велели не задерживаясь, немедленно доложить о своей новости лично мне. Он встал передо мной на колени, и по муке, исказившей его лицо, я поняла, насколько неуместно было мое уточнение: «Надеюсь, добрые». Вышло как-то глупо, по-детски. Эта новость не может быть доброй, и я знаю об этом.
– Говори, – тихо велю я.
– Поражение. – Он давится словами, как будто готов расплакаться.
– Король?
– Убит.
Я покачнулась, но резчик мяса, прислуживавший за моим столом за обедами, не дал мне упасть, словно я должна была принять эту новость только стоя. Только так мне следовало узнать о том, что мой муж пал и лежит сейчас лицом в грязи.
– Это точно? – спрашиваю я, думая о своем маленьком сыне, которому еще не исполнилось и полутора лет, а он уже лишился отца. И еще о том, что я, кажется, снова беременна. – Это точно? Палата лордов подтвердила это, значит, в этом нет никаких сомнений?
– Я был там, – говорит посланец. – Я видел это своими глазами.
– Расскажи, что ты видел.
– Если там кто-то выжил, то только чудом. – Его голос был лишен всяческих эмоций. – Мы пошли в атаку, а они оказались вооружены длинными кривыми ножами, которыми они сносили нашим головы так, как мы стрижем кустарники. Оружейникам недоставало пространства в ближнем бою, поэтому хоть орудия и стреляли, но снаряды пролетали над головами англичан, которым этот обстрел нисколько не вредил. Мы думали, что они будут измотаны боями, но они оказались полными сил. Король повел мощную атаку конников и пеших солдат, и люди кланов шли прямо за ним. Его не подвел ни один из воинов, не могу сказать ни слова упрека ни одному из домов, все были там, и все сражались. Однако нас предала земля: она проседала под ногами. Она выглядела твердой, когда мы осматривали ее издалека, с вершины холма, но на деле оказалась предательской, заросшей кустарником болотистой трясиной. Мы проваливались и увязали в ней, не могли встать, а они вынудили нас пойти в атаку на них через эту трясину. Они просто стояли и ждали нас, а мы двигались все медленнее с каждым шагом, а потом они просто посрубали наши головы, вспороли животы и добили коней.
Мои фрейлины сгрудились вокруг меня, шепча страшные вопросы, называя имена. Все они потеряли сыновей, отцов, мужей и братьев.
– Много ли пропало без вести? – спрашиваю я.
– Все мертвы, – настаивает он. – Мертвы. Около десяти тысяч.
Десять тысяч человек! У меня снова все поплыло перед глазами.
– Десять тысяч? – повторяю я. – Это невозможно. Во всей нашей армии было тридцать тысяч солдат. Они не могли убить треть армии в одном сражении.
– Могли. Потому что они убили и тех, кто сдался в плен, – горько говорит он. – Они добили умирающих и раненых, прямо там, где они лежали на поле боя. Они догнали тех, кто бросил свое оружие и повернул в сторону дома. Они объявили, что не будут брать пленных. Это было коварно и жестоко. Я никогда не видел ничего подобного. Такое могло бы произойти где-нибудь в варварской стране, такой как Испания, или где-нибудь в крестовом походе на земле неверных. Это была какая-то резня конкистадоров. Люди кричали. Молили о пощаде, пока их били ножами прямо в лицо, и это продолжалось весь день и всю ночь. Раненые замолкали, только когда им перерезали горло.