Я стараюсь об этом не думать. Взглянув на его сына, замечаю, что мальчик уснул прямо в седле, в осторожных руках Дэвида. Я отгоняю от себя мысли о том, что отец моего сына никогда не проедется с ним вот так, вместе, в одном седле. Его отец больше никогда не поднимется в седло.
Эти леса никто не сажал, никто за ними не ухаживает, никто не прореживает – ни на дрова, ни на древесину для строительства домов или на судовые верфи. Наверное, потому, что поблизости нет ни судовых верфей, ни домов, ни хижин лесорубов. Нет даже браконьеров, поскольку в лесах мало дичи, и разбойников, потому что нет людей и некого грабить. Здесь вообще нет никого, только иногда мимо промелькнет тень оленя или другого скрытного зверя, лисы, кабана или волка.
Охранники смыкают ряды и едут колено к колену вокруг Дэвида Линдси и моего драгоценного мальчика. Им приходится опустить знамена и держать их как копья, чтобы не зацепиться за низкие разлапистые ветви деревьев. Здесь совсем не так, как в Англии, даже не похоже на королевские угодья, где никому не позволено охотиться или рубить деревья. Эти леса похожи на первозданные чащобы, появившиеся до сотворения человека, и мы скользим через них как привидения. Нам не место здесь. Эти деревья старше современников Христа, и эта земля принадлежит не христианам, а маленькому народцу, о котором Яков когда-то рассказывал мне в сказках.
Холодный сумрак заставляет меня дрожать, хотя я знаю, что солнце высоко над головой. Мы не чувствуем его тепла, даже не видим его света. Кажется, что деревья и даже сам воздух давят на нас, и когда земля начинает подниматься и впереди начинает понемногу светлеть, мы все чувствуем облегчение. Лес редеет, и появляются кустарники с травой, тянущейся к свету, затем на смену старым деревьям приходят серебристые березы, и постепенно, шаг за шагом, лес нехотя выпускает нас из своих теней. Над нами снова появляется небо, и мы начинаем подъем по крутому склону холма. Лошади всхрапывают и опускают головы, взбираясь наверх по едва заметной тропинке, огибающей утес и ведущей нас через круглую макушку холма. Чем выше мы поднимаемся, тем больше холмов открывается нашим глазам, словно земля вздыбилась и застыла бесконечными волнами. Теперь мы идем на север, к низинам, постоянно оглядываясь назад и прислушиваясь к бряцанью железа и топоту копыт армии Говарда.
Мы едем весь день, остановившись только перед полуднем, чтобы поесть. Когда солнце опускается за верхушки холмов и тени удлиняются, падая на тропинку и заставляя нас опасаться, что мы можем случайно с нее сойти, Яков начинает плакать и тоненьким жалобным голоском говорит, что устал. Тогда Дэвид достает из кармана кусок хлеба и флягу с молоком. Мальчик ест, по-прежнему оставаясь в седле, потом откидывается назад, опираясь спиной на своего защитника, и засыпает. Мы продолжаем следовать дальше, не меняя скорости.
Мы все еще двигаемся на север, оставляя садящееся солнце слева от нас.
– Нам еще далеко ехать? – тихо спрашиваю я Дэвида. – Через пару часов совсем стемнеет.
– С Божьей помощью мы доберемся туда до темноты, – отвечает он. – И если нас преследуют, то туда они не посмеют сунуться ночью. Им придется разбить лагерь для ночевки, поскольку они будут бояться засады и совсем не знают здешних мест. Они не смогут передвигаться здесь в полной темноте.
Я киваю. У меня болит каждая кость, особенно спина, потому что я не могу наклониться вперед из-за округлившегося живота, или назад, потому что боюсь потерять равновесие.
– Вас ожидает роскошный ужин и крепкий сон в хорошей кровати, – тихо говорит Дэвид. – Под защитой крепких стен.
Я снова киваю, но думаю о том, что он может ошибаться. Что, если мы не успеем добраться до места засветло? Тогда и нам придется разбивать лагерь для ночевки? А что, если мы все-таки сбились с дороги и проехали городок? Что, если мы едем все дальше на север, а Стерлинг уже остался позади нас, и мы узнаем об этом только утром? Потом я понимаю, что, если я не хочу сломаться и утратить все оставшиеся силы, я не должна позволять себе думать таким образом. С этого момента я должна думать только об одном: о своей цели на настоящий момент. Я должна представлять себе путь к достижению цели как нить из жемчужин, цепь последовательных шагов, которые я должна сделать, и не думать о том, что жемчуг – символ слез. Я не буду вспоминать сон, в котором мой муж, мой веселый озорной муж, застегивал на моей шее колье из бриллиантов, которые тут же превратились во вдовьи жемчуга.
В конце концов высоко на холме перед нами мы видим несколько огней.