Единственный, кто имел все основания изменять, добавлять, запрещать, но, спасибо ему, ничего не тронул — это верховный председатель, отец мой.
А сейчас я быстро переложу все это на ионический гекзаметр…
И творение бессмертного бога в исполнении очередного аэда ждет тебя!»
(Это предисловие не вошло в общепринятый текст «Илиады», будучи запрещено лично самим Зевсом.)
Песнь первая
Прекрасная Елена изгибалась на ложе, светлые волосы были соблазнительно спутаны, ее грудь звала смять и насладиться, она замечательно подчинялась рукам повелителя.
Прекрасная Елена вскрикивала на двух наречиях попеременно, то ради себя, то для него. Хорошее чувство ритма позволяло ее четвертому партнеру лучше всех править боевой колесницей и оставлять женщин на ложе радостными. Прекрасная Елена глубоко уважала его.
А сейчас просто была целиком в его власти.
Ей это нравилось. С детства она привыкла не испытывать чужой власти. Когда разбойник Тезей украл симпатичную девочку, он выполнял все ее прихоти. Когда, якобы опозоренную похищением, отец отдал ее за Менелая, тот быстро понял — удобней всего делать то же самое, исполнять ее желания.
Когда ее везли через море, она ничуть не боялась. Более того, сама заставила молодого посланника развлекать ее.
А этот, четвертый, приказывал так мягко и в то же время недвусмысленно, что ей хотелось слушаться. Дело не в том, что она очутилась далеко-далеко от дома, и не в том, что ее род спартанских басилевсов был тут равен черным дикарям с юга. Вовсе нет… Дело было в чем-то другом.
Он доставал до глубин ее существа… Прекрасная Елена подалась навстречу, еще и еще… И еще несколько раз громко вскрикнула…
Она не знала, что за нее идет война. Она редко вспоминала прежний дом, и то лишь затем, чтобы сравнить. Белое одеяние, в котором повелитель выводил ее к народу, было безупречной белизны, невозможной, ни единого пятнышка, и на солнце смотреть на такую чистоту было ослепительно.
А солнце здесь плавило мысли всегда, выжигая ненужную память.
Прекрасная Елена добралась до истоков наслаждения, туда, где оно граничит с потерей сознания и грозит перейти в боль… Тело замерло, удерживаемое мгновенным физическим счастьем и руками единственного достойного.
Прекрасная Елена слилась с Кемт, своей новой страной.
— Погоди… — произнес наконец Рамзес Второй Великий. — Вода, пойманная в камень, ждет тебя. Вода прохладна, и она ждет тебя. Но ты не спеши. Полежи вот так, как ты есть, рядом со мной.
— Да, о Великий Дом!
Ей доставляло радость сопровождать короткие ответы его титулом. Хотя Рамзес открыл для нее пару своих имен и даже разрешил в присутствии ближайших советников использовать обращение «Раам-си».
— Расскажи мне еще о ней, о Великий Дом…
— Сейчас.
Впервые за много лет Рамзес Второй Великий позволил кому-то спрашивать о Нефертари. И он был благодарен северянке: он боялся оскорбить умершую любовь, а теперь Нефертари впервые ожила в словах.
Сначала он заговорил о ней осторожно, потом все увлекаясь, и уже не только Нефертари, не только ушедший вслед за ней сын-первенец, а занесенные песком ощущения молодости, дальней, как верховья Хапи, вернулись свежими и ароматными, почти не пострадавшими от времени.
— А почему ты спрашиваешь всегда только о ней?
— Потому что ты любил только ее, о Великий Дом.
Рамзес закрыл глаза…
— И меня! — неожиданно добавила Прекрасная Елена.
— Но мы с тобой на берегу живых.
Она встала для омовения… Рамзес любовался ее отличием: белой кожей, сильными бедрами, решительной осанкой, нечастой у женщин.
— Скажи, — остановил он ее на пороге затемненной комнаты, где сумрак граничил с безжалостным светом, — скажи, а мой Ба-Кхенну-ф, мы о нем тоже говорили, ты провела с ним немало ночей…
— Да, я не скрывала этого, о Великий Дом.
— Я знаю. Но почему ты не скрывала?
Елена обернулась. Солнце задевало ее волосы, делая их огненными, но лицо ее еще находилось в тени.
— Потому что не может быть сравнения, о Великий Дом, между человеком и живым богом самого могущественного из народов.
Рамзес усмехнулся.
— Ты права, жизнь-здоровье-сила. Можешь отдаться воде. Я приду.
Елена Прекрасная была совсем не то, что Прекрасная Елена.
Ее кожа была темнее, ее гордость еще не родилась, она тоже могла вскрикивать на двух, а теперь уже даже на трех языках, но она помнила, отлично запомнила, впечатала память в сердце — первый язык надо забыть!