— Полно, дурочка, ничего! так ее и надо проучить! ишь, как нос подняла, и диво бы кто, а то натурщица! уж известно, что за птица натурщица!
— Отчего ж… — вырвалось у Мити, но в то время Катя упала на колени перед матерью, и он замолчал в каком-то новом испуге.
— Митя! — закричала старушка. — Господи! что это с ней?.. Боже мой! это все она, скверная женщина, перепугала ее!
Катя ломала руки, била себя в грудь и страшно рыдала у ног матери, которая тоже заливалась слезами, продолжая бранить Дарью и всех натурщиц.
— Митя! видишь, что она наделала? не позволяй ей больше приходить!
Митя, бледный, с блуждающими глазами, в каком-то ожидании смотрел на сестру. Он вздрогнул при словах матери и с презрением сказал:
— Это последний раз, что она была здесь!
Через час в комнате с замерзшими окнами все было по-прежнему. Бедным людям даже некогда предаваться долго своему горю. Катя, еще с красными глазами, шила у окна. Старушка бодрилась и тоже взяла свой чулок. Только Митя лежал за перегородкой и поминутно кашлял. Об обеде никто и не упоминал.
Старушка поминутно поглядывала на свою дочь, которая, заметив это, еще усерднее шила.
— Катя, хочешь кофею? — спросила старушка.
Катя с удивлением посмотрела на мать. Кофей в их хозяйстве считался роскошью. Теперь старушка желала сколько-нибудь развеселить свою дочь.
— Нет-с, я не хочу! — отвечала Катя.
Через несколько времени старушка сказала:
— Господи, что это так мне сегодня хочется кофею!
И побрела в кухню.
Катя улыбнулась вслед ей, поняв ее хитрость.
Вечером, как только послышались печальные звуки «Лучинушки», Митя накинул шинель и вышел из дому. Он шел очень скоро и через полчаса вошел в раскрытую калитку каменного дома. Пройдя пустой и огромный двор, он подошел к деревянной лачужке, спустился несколько ступенек по каменной лестнице и раскрыл дверь. Холодный воздух в минуту наполнил всю комнату. Митя закашлялся.
— Кого нелегкая принесла? — крикнул кто-то.
Пар поднялся вверх, и яркий огонь на тагане осветил грязную маленькую кухню. Безобразная горбатая старушонка, с седыми волосами, выбивавшимися из-под черной косынки, стояла у огня и что-то ворчала, шевеля подбородком, который выдавался клином.
— Дарья дома? — спросил Митя.
— А кто ее знает! — крикливо отвечала старушонка, мешая что-то в горшке. — Я сама не была дома. Машка, а Машка! дома Дарья? — закричала старушонка, заглянув на печь, которая была увешана сухими травами и какими-то кожами.
— Дома; а что? — отвечало точно такое же безобразное и старое существо, которое, сидя на печи, гадало в, карты.
— Мне нужно ее видеть, — сказал Митя.
— Лучше приди завтра: чай, не узнает и родного отца теперь! — со смехом отвечала та, которую товарка ее назвала Машкой.
Митя пошел к двери, Машка свесила с печи свое безобразное сморщенное лицо и весело сказала:
— Сестрица, а сестрица!
— Ну, что! — нехотя отвечала старушонка, занятая стряпаньем.
— Она, вишь, была такая печальная, все ревела… Я ей и купила вина, выпей, говорю, легче будет! Ха! ха! ха!
И обе старухи залились отвратительным смехом.
Митя в это время вошел в комнату Дарьи, которая сидела, опершись локтями на стол и закрыв руками лицо. Перед ней стояло вино и нагорелая свеча.
В комнате было грязно, стены посырели от сырости; кровать, стоявшая в углу, была вся измята; подушки были разбросаны по полу. На комоде стоял небольшой туалет. Зеркало в этом туалете было разбито в мелкие куски.
Митя, кусая губы, глядел на Дарью, которая не слышала его прихода.
— Дарья! — сказал он растроганным голосом. Дарья вскочила на ноги. Увидав Митю, она нахмурилась, сжала кулаки и сквозь зубы спросила:
— Что… опять меня бить?
Митя закашлялся и слабым голосом сказал:
— Как тебе не стыдно! посмотри, похожа ли ты на женщину.
Дарья была страшна: рябое ее лицо было красно, глаза опухли и дико блистали, сжатые кулаки и злая улыбка придавали ей еще более грозный вид.
— Ну, что ж? если не похожа на женщину, так кто виноват? ты!
И Дарья села на стул, подперла голову рукою и смотрела на одну точку. Слезы потекли градом по ее рябому лицу.
Митя тоже стоял в каком-то раздумьи. Увидав слезы Дарьи, он окликнул ее. Дарья вскочила и вытерла слезы, потом язвительно усмехнулась и налила себе вина.
— Я не дам тебе больше пить! — повелительно закричал Митя и выхватил стакан из ее рук.
Дарья засмеялась и спросила:
— Пить мне нельзя, а бить меня можно?
— Кто же тебя бил? — в отчаянии закричал Митя.