Холмс больше не возвращался в тот день к этому делу, хотя после нашего запоздалого обеда он долго сидел в глубокой задумчивости. В восемь утра, когда я только что закончил свой туалет, он пришел ко мне в комнату.
-- Ну, Уотсон, -- сказал он, -- пора отправляться в колледж святого Луки. Вы можете один раз обойтись без завтрака?
-- Конечно.
-- Сомс до нашего прихода будет как на иголках.
-- А у вас есть для него добрые вести?
-- Кажется, есть.
-- Вы решили эту задачу?
-- Да, мой дорогой Уотсон, решил.
-- Неужели вам удалось найти какие-то новые улики?
-- Представьте себе, да! Я сегодня поднялся чуть свет, в шесть утра б,ыл уже на ногах, и не зря. Два часа рыскал по окрестности, отмерил, наверно, не менее пяти миль -- и вот, смотрите!
Он протянул мне руку. На ладони лежали три пирамидки вязкой т?мной глины.
-- Послушайте, Холмс, но вчера у вас было только две.
-- Третья прибавилась сегодня утром. Понятно, что первая и вторая пирамидки того же происхождения, что и третья. Не так ли, Уотсон? Ну, пошли, надо положить конец страданиям нашего друга Сомса.
И, действительно, мы застали несчастного преподавателя в самом плачевном состоянии. Через несколько часов начинался экзамен, а он все еще не знал, как ему поступить -- предать ли свершившееся гласности или позволить виновному участвовать в экзамене на столь высокую стипендию. Он места себе не находил от волнения и с протянутыми руками бросился к Холмсу.
-- Какое счастье, что вы пришли! А я боялся, вдруг вы отчаялись и решили отказаться от этого дела. Ну, как мне быть? Начинать экзамен?
-- Непременно.
-- А негодяй...
-- Он не будет участвовать.
-- Так вы знаете, кто он?
-- Кажется, знаю. А чтобы история эта не вышла наружу, устроим своими силами нечто вроде небольшого полевого суда. Сядьте, пожалуйста, вон там, Сомс! Уотсон, вы здесь! А я займу кресло посредине. Я думаю, у нас сейчас достаточно внушительный вид, и мы заставим трепетать преступника. Позвоните, пожалуйста, слуге.
Вошел Бэннистер и, увидев грозное судилище, отпрянул в изумлении и страхе.
-- Закройте дверь, Бэннистер, -- сказал Холмс. -- А теперь расскажите всю правду о вчерашнем.
Слуга переменился в лице.
-- Я все рассказал вам, сэр.
-- Вам нечего добавить?
-- Нечего, сэр.
-- Что ж, тогда я должен буду высказать кое-какие свои предположения. Садясь вчера в это кресло, вы хотели скрыть какой-то предмет, который мог бы разоблачить незваного гостя?
Бэннистер побледнел как полотно.
-- Нет, нет, сэр, ничего подобного.
-- Это всего лишь только предположение, -- вкрадчиво проговорил Холмс. -- Признаюсь откровенно, я не сумею этого доказать. Но .предположение это вполне вероятно: ведь стоило мистеру Сомсу скрыться за дверью, как вы тут же выпустили человека, который прятался в спальне.
Бэннистер облизал пересохшие губы.
-- Там никого не было, сэр.
-- Мне прискорбно это слышать, Бэннистер. До сих пор вы еще, пожалуй, говорили правду, но сейчас, безусловно, солгали.
Лицо слуги приняло выражение мрачного упрямства.
-- Там никого не было, сэр.
-- Так ли это, Бэннистер?
-- Да, сэр, никого.
-- Значит, вы не можете сообщить нам ничего нового. Не выходите, пожалуйста, из комнаты. Станьте вон там, у дверей спальни. А теперь, Сомс, я хочу просить вас об одном одолжении. Будьте любезны, поднимитесь к Гилкристу и попросите его сюда.
Спустя минуту преподаватель вернулся вместе со своим студентом. Это был великолепно сложенный молодой человек, высокий, гибкий и подвижный, с пружинистой походкой и приятным открытым лицом. Тревожный взгляд его голубых глаз скользнул по каждому из нас и наконец остановился с выражением неприкрытого страха на Бэннистере, сидевшем в углу.
-- Закройте дверь, -- сказал Холмс. -- Так вот, мистер Гилкрист, нас пятеро, никого больше нет, и никто никогда не услышит о том, что сейчас здесь будет сказано. Мы можем быть предельно откровенными друг с другом. Объясните, мистер Гилкрист, как вы, будучи человеком честным, могли совершить вчерашний поступок?
Злосчастный юноша отшатнулся и с укором взглянул на Бэннистера.
-- О нет, мистер Гилкрист, я никому не сказал ни слова, ни единого слова! -- вскричал слуга.
-- Да, это верно, -- заметил Холмс. -- Но ваше последнее восклицание равносильно признанию вины, и теперь, сэр, -прибавил Шерлок Холмс, глядя на Гилкриста, -- вам остается одно: чистосердечно все рассказать.
Лицо Гилкриста исказила судорога, он попытался было совладать с собой, но уже в следующее мгновение бросился на колени возле стола и, закрыв лицо руками, разразился бурными рыданиями.
-- Успокойтесь, успокойтесь, -- мягко проговорил Холмс, -человеку свойственно ошибаться, и, уж конечно, никому не придет в голову назвать вас закоренелым преступником. Вам, наверное, будет легче, если я сам расскажу мистеру Сомсу, что произошло, а вы сможете поправить меня там, где я ошибусь. Договорились? Ну, ну, не отвечайте, если вам это трудно. Слушайте и следите, чтобы я не допустил по отношению к вам ни малейшей несправедливости.
Дело начало для меня проясняться с той минуты, мистер Сомс, как вы объяснили мне, что никто, даже Бэннистер, не мог знать, что гранки находятся в вашей комнате. Наборщик, безусловно, отпадал, -- он мог списать текст еще в типографии. Индуса я тоже исключил: ведь гранки были скатаны трубкой и он, конечно, не мог догадаться, что это такое. С другой стороны, в чужую комнату случайно попадает какой-то человек, и это происходит в тот самый день, когда на столе лежит экзаменационный текст. Такое совпадение, на мой взгляд, невероятно. И я сделал вывод: вошедший знал о лежащем на столе тексте. Откуда он это знал?