Что ж, вернёмся к Диме. Его под конвоем уже ведут в исправительный центр. Белое здание классической прямоугольной формы с ещё оставшимся на фасаде выложенным из кирпичей красным крестом. Пожалуй, основными изменениями, коснувшимися внешнего вида этого здания, были смена таблички и возведение забора с колючей проволокой.
На входе Диму обыскали, зарегистрировали, заставили переодеться в специальную белую одежду и повели непосредственно на место отбывания наказания. В просторной комнате с окнами, украшенными железными решётками, стояло десятка с два кроватей. На всех из них кроме одной лежали люди разного пола, возраста, социального положения и срока отбывания наказания. Их всех, таких разных и по внешности, и по личным качествам, и по тяжести совершённого преступления, объединяли три вещи: белая одежда, капельница, стоящая возле кровати, и совершенно безучастное выражение лица. Казалось, что все они находятся где-то на грани жизни и смерти. Некоторые из них тихо плакали, другие что-то невнятно бормотали, но никто не проявлял интереса к происходящему вокруг. Произойди рядом ядерный взрыв, они бы всё равно не отвлеклись от той выбранной ими когда-то давно точки, на которую они смотрели с самого первого дня пребывания здесь.
Никто из этих людей не был ни прикован к постели, ни каким-либо образом стеснён в своих движениях. Это было излишне. Пока осуждённые получали в свою кровь необходимую дозу препарата, они даже при самом большом усилии воли не могли бы оказать сопротивление персоналу центра, состоявшему, в основном, из девушек, функции которых сводились к контролю за питанием, дефекацией, физическим состоянием (отсутствием пролежней и прочих неприятных последствий долгого непрерывного лежания на кровати) и поступлением препарата заключённым. Сравнительно небольшое количество охранников полностью активизировались только в двух случаях: когда привозили нового осуждённого и когда выпускали уже «отлежавшего» своё.
Диму положили на единственную свободную кушетку и аккуратно присоединили иглу капельницы. Не прошло и пяти секунд, как все мысли Димы погрузились в ту самую тьму, которая иногда приходила к нему во снах. Невероятная печаль окутала Диму, и его выражение лица мгновенно слилось с десятками таких же выражений лиц вокруг. Дима почувствовал, что не хочет абсолютно ничего. Все возможные желания ушли куда-то очень-очень далеко, а тело налилось настоящим свинцом. Все телодвижения кроме моргания стали просто физически невозможными. Мир вокруг пропал за исключением одной точки, в которую Диме предстояло смотреть ещё целых пять дней.
Пять дней. Много это или мало? Когда-то Диме казалось, что это невероятно много. Теперь же Дима знал, что ошибался. Пять дней – это практически вечность. По крайней мере так казалось ему во время отбывания наказания в исправительном центре. В этом проклятом месте даже минута протекала словно несколько часов.
Чуть быстрее время шло тогда, когда концентрацию препарата немного уменьшали, но случалось это очень редко – всего три раза в день по пятнадцать минут для еды. Впрочем, и во время употребления пищи время тоже шло медленнее обычного. Дима, как и все остальные осуждённые, питался на автомате, не разбирая вкус пищи. Пенсёстры («пенитенциарные сёстры», как их называли) кормили всех преступников словно детей – сами подносили ложку ко рту. Будь Дима в более «вменяемом» состоянии он бы возмутился этому, но делать хоть что-то у него не было никакого желания. Он был целиком сконцентрирован только на постоянно испытываемом чувстве бездонной вязкой печали. Не мог Дима также возмутиться и тому, что он постоянно лежит в аналоге памперса, и тому, что ему, взрослому человеку каждый раз эти памперсы меняют пенсёстры.
И вдруг, неожиданно, этот ад кончился. Дима пришёл в сознание и увидел над своей кроватью всё тех же охранников, что привели его сюда когда-то давным-давно. Руки Димы тряслись, тело, не привыкшее двигаться неуверенно качалось из стороны в сторону. Дима ощутил также и возращение к нему возможности хотеть хоть что-то и тут же ей воспользовался, всеми силами захотев никогда больше сюда не возвращаться. Диме отдали его одежду, дали подписать пару бумаг и выпустили из исправительного центра.