— Чого, старый, зажурывся, та й не брешешь, а лёжки брюхо чешешь? — добродушно хихикнул дед. Серко ничего не ответил, а лишь вздохнул и лениво мотнул хвостом, дескать: "Чего уж там балакать? Собачья жизнь, она и есть — собачья".
— Это правильно, — согласился дед. — Брехать — не топором махать. Сбрехнул, да и отдохнул. У меня, вон, тоже думка дюже важкая. Потому как на этом свете мне зовсим трошки осталось гарцюваты. Та и баба уже черевики до миста звернула. А шо мы з внучком будем робыты?
Серко поднял морду и мрачно взвизгнул.
— Так от и я ж кажу: дэ воны, черты скаженные, бисовы души, растреклятые батьки его пропадають? Завели дытыну, та й разбежались. А мы тут клопочиться должны, хай им пусто будет!
— Ты чого, старый? — раздался от хаты голос бабки. — Часом, не свихнулся, бо на сонце перегрелся, якщо с худобой балакаешь?
— А ты цыть, жинка! — беззлобно огрызнулся старый Тарас, но замолчал и опять уткнулся в свои невеселые думки.
Вспомнил он, как появился у них маленький Тараско. Тогда в саду вишни цвели. Ой, как пышно цвели! А по-над хатою и до самой калитки квитки зирочками высвечивали. Вечерами по двору чудный запах разносился: то ли мяты, то ли меда. Вот таким вечером, когда дед уже было засобирался к себе на полати, а бабка принялась клевать носом, заштопывая дедовы портки, по-над окном Серко забрехал. Так усердно, что и дед, и бабка очень сильно удивились такой прыти. Не иначе, сам дидько пожаловал, если Серко из конуры вылез и так усердствует.
— Ах, ты, сатана вражья, сказывься, щоб тэбэ повылазило! — рассердился дед, сунул ноги в чоботы и заскреб к двери. А бабка шторки в окне раздвинула, прильнув к темному стеклу.
Вышел дед за порог, да чуть и не свалился тут же. Батюшки-светы! Колысочка дитячья! Распахнул дед пошире двери, чтоб свету побольше из хаты во двор напустить, Серка прогнал. А сам все от колясочки глаз отвести не может. "господи, Боже мой, откуда такое чудо? — испугался, аж затрясло всего.
Потом смекнул: небось, до калитки пошел хозяин коляски, чтоб притворить. Потрусил дед к калитке. Ан, нет никого. И тут ни души. Прибежал назад. Стоит колясочка-то! А там еще и забултыхалось что-то.
— Ганна! — заорал что есть мочи дед. — Ганна, ходы сюда! Дывысь, якэ чудо!
Потом уже опамятовались, когда вместе с дитеночком нашли записку от Марины, внуковой полюбовницы. Внук-то вот уж полгода, как в город подался. И ни слуха от него, ни духа. А полюбовница, слышали старики, родила недавно. Так теперь, стало быть, она им свой подарочек и поднесла. Старикам, то есть. Чтоб кобеля сбежавшего не привечали и чтоб ответили, выходит, за его грехи.
Проплакали старики над ребятенком ночку, а поутру в сельсовет подались: матерь эту непутевую искать, которая дитя своего на голодную смерть покинула. А только ничего они в сельсовете не выходили. Марина, оказывается, еще накануне со всех учетов снялась и ушилась в неизвестном направлении.
Потопали дед с бабкой к Алхасову Рустаму, отцу беспутной девки. Так, мол, и так: подбросила твоя дочь нам дитя своего, а того не подумала, что не могут старики кормить новорожденного. Да и в преклонных годах, к тому же. Самих уж нянчить впору. Алхасов глаза выпучил: откуда, дескать, вы взяли, что это моя дочь вам дитенка подбросила? А вот, говорят, и записочка у нас. Алхасов прочитал записочку и сказал: "Шли бы вы, уважаемые, подальше отсюда! Никаких ребятенков я не знаю. А если вы утверждаете, что это моя дочь вам его подкинула, то я готов подать в суд на вашего внука за изнасилование и растление несовершеннолетней".
И побрели старики домой обратно вместе с младенцем. Добрые люди помогли насчет молока и прочих всяких необходимых для ребенка вещей. А председатель сельсовета пообещал в срочном порядке определить мальца в какой-нибудь приют для младенцев. А пока попросил деда с бабкой "трошки погудувать" Так и появился у стариков малый Тараска.
Это они уже потом нарекли его так. И в церковь возили крестить, чтоб все по-людски было, да чтоб Господь не оставлял его милостью. А когда председатель приехал на своей машине, чтоб забрать Тараску в обещанный приют, тут уж старики сами его не отдали. "Не отдадим внучонка в люди! — заявили. — Пущай дома растет. Выгудуем не хуже других. А там, гляди, и батько с матерью объявятся!"
Гудували справно. Родычи и соседи помогали, кто чем. Как полагается, возили на колясочке в больницу на прививки и прочие процедуры. Потом Василь Галушко телевизор притащил. Совсем гарно стало. Пришло время в школу обряжать, а Тараска захворал шибко. Да и не готовы старики были к тому, чтоб в школу отправлять: ни книжек, ни одежки ладной. Так всю зиму хлопец и просидел в хате. А весной подрядился на майдане гроши зароблять. Ну, и так наробыв, что чуть не пропал вовсе. От испугались тогда старики! У старого Тараса чуть ноги не отнялись от навалившего горя. Все слезы наперед на сто лет выплакали. Потом какой-то мужик приехал, показал фотографию, на которой Тараска сидит среди вороха игрушек и смеется. Видно, что не нарочно смеется, а по-настоящему. Стало быть, и вправду, что неплохо ему там, у чужих людей. Ну, мужик успокоил деда и сказал, что находится Тараска в Донецке. А не везут хлопца потому, что разыскивали его мать, а когда нашли, то предложили ей, чтоб она забрала сына. Да только эта непутевая мать и слушать ничего не стала про сына. "Нет, — сказала, — у меня никакого сына! И не было никогда!" Вот курва, а! Прости, Господи! Нет у нее сына! А этот малец, кто тогда? Мало, что покинула беспомощного, так и теперь признать не желает! А по телевизору такие речи розмовляет, ровно, медом поливает! Благодетельницу всенародную из себя строит, стерва проклятая! А люди дурни: слушают и верят! Еще голосуют за нее. Тьфу! Срам один! Не иначе, свет перевернулся!