Желаемое осуществимо, если стремиться к этому, неважно большими или мизерными шагами. Стоя на одной точке, ничего, кроме порочного круга, не нужно ожидать. Спасение рядом, надо только захотеть достичь его лучей.
***
– Мы договорились станцевать на выпускном вечере, а потом она пропадает.
Я передаю Аресу кружку с горьким кофе и опускаюсь на свое место. Брат налегает на сахар, который насыпает с ложки себе в напиток раз пять или шесть, это происходит у него хаотично, ведь, он - человек-эмоция. А у меня все просчитано, вплоть до таких немаловажных деталей, как количество соли в блюде, или сахара в напитке. Я больше предпочитаю горький кофе, как и шоколад.
– Мы не можем продвинуться с мертвой точки, Арес, – я отпиваю ароматный кофе, чей дым струится вверх с кружки, и трепетно делаю свои записи.
– Да знаю я. – Он всегда раздражается, когда не может оживить в памяти картину того, что случилось после.
– Ага. Продолжай.
– Эй, я тебе подопытная крыса, раз ты записываешь все?
– Во-первых, пациенты не крысы, я веду учет. Во-вторых, напоминаю, что я нарушил негласное правило психологов и согласился с тобой на терапию, потому что ты, мой кудрявый братишка, несмотря на то, что тебя должны были записать к одному из самых лучших профессионалов города, отпирался до последнего, не желая, цитирую: «Раскрывать свою душу какому-то псу с подворотни».
Арес кивает, выражение его лица говорит о том, что он осознает правоту моих слов. Я скалюсь, такую вольность я могу позволить себе только с родным человеком.
– И прошу не забывать, что я не беру с тебя деньги за терапию.
Арес оживляется, схватив стопку ручек с подставки.
– Немедленно поставь на место. Не нарушай мой порядок.
– Еще бы ты взял с меня счет, гребанный тихушник!
С этими словами брат, навеселе, швыряет ручки в меня, некоторые отлетают на мягкий, белоснежный ковер. Наступает протяжная пауза, мой порядок нарушен, а это прямой путь к возгорающимся искрам гнева в моих глазах. Я захлопываю блокнот, Арес выжидает с хитрым прищуром, ему нравится выводить людей на эмоции.
– Я пошел.
Как только он собирается встать с кожаного кресла, я срываюсь со своего места, хватаю его и валю на ковер. Между нами начинается шуточная борьба, сопровождаемая искренним смехом. Вот засранец. Мой любимый младший брат.
– Пусти меня! – сквозь хохот запротестовал Бог войны, когда я ловко прижал его коленом в спину и сжал его шею в захвате.
— Нет, я надеру тебе зад, – непоколебимо произнес я, сдерживаясь, чтобы голос не надломился.
– О, пощади мой упругий зад!
– Засранец.
– Он самый.
Брат заиграл бровями. Я выпускаю его из хватки и ложусь рядом на пол, пробуя отдышаться. Мы переглянулись, широко улыбнувшись друг другу. Такие моменты заставляют время остановиться, мы, будто, позволяем своим внутренним детям иногда проявляется и не умирать.
– Но ручки ты, все равно, соберешь.
– Сали–и–и–м.
– Без нытья.
***
Вторая тьма, что сводит с ума липовыми рассказами о том, что любую душу возможно вытащить из ада даже себе во вред, «одарила» меня синдромом спасателя. Но я совру, если отвечу, что спас Рустама исходя лишь из своего стремления бросаться в омут чужой боли, лишь бы заглушить свою. Я протянул ему руку, потому что мне искренне захотелось стать тем, кто оправдает секундную надежду на перерождение, блеснувшую в глубине его вымученных глаз.
История Рустама Галиева полна, леденящего кровь, мрака, что чуть не подавила слабый язык пламени его жизни. Слушая его покаяние, я впервые оправдал убийство существа, посягнувшего на покой стольких людей. Как только Галиев вышел из психиатрической клиники, все остерегались его, а некогда «близкое» окружение вовсе отвернулось. В основном, так и происходит, вот – ты на пьедестале славы наследника империи, все тебя холят и лелеют, а, в какой-то момент, ощущают омерзение при одном упоминании твоего имени, потому что твой кошелек резко опустел, а имя оклеветали. Никому неинтересно разбираться с причинно-следственной связью, но проблема заключается не в тебе, а в тех, для кого ты не имеешь ценности, но они упорно делали вид, что имеешь.