— Лейтенант Телегин, в моих руках ваша характеристика, полученная из академии по запросу. Здесь говорится, что вы вспыльчивый и крайне несдержанный человек. Задира, можно так сказать. Как вы стали пилотом? Как вас зачислили в академию?
— Ну, там же, наверное, это тоже есть? — пожал я плечами. — Вы что, не знаете, что я был одним из десяти стипендиатов на потоке? Я просто поступил, на отлично сдав все экзамены. Я готовил себя к поступлению ещё со школы. Ни богатого папы, ни связей, ни админресурса у меня никогда не было. Я просто мечтал стать пилотом. Вот и всё. Только желание двигаться к своей мечте, несмотря на любые преграды.
— Но вы же проходили психологическое освидетельствование перед поступлением? — дама почему-то крайне удивилась.
— Конечно. Все его проходят.
— И вас зачислили?
— Ну, я же сижу перед вами? Зачислили, значит.
— Ничего не понимаю, — пробормотала она. — На мой взгляд, вы абсолютно неуправляемы. Неуравновешенны даже.
— В таком случае, я рад, что моё освидетельствование проводили не вы, — вернул я лёгкую шпильку. Не люблю таких баб. Не люблю жирных зазнаек.
— Давайте вернёмся к нашим вопросам, — подполковник сердито хмурился во время моей пикировки с дамой. И ему, наконец, надоело. — Лейтенант Телегин, — он обратился ко мне абсолютно спокойным голосом. Будто хотел видеть во мне не врага, а того, с кем, по крайней мере, можно доверительно поговорить. — Прошу вас постараться войти в положение комиссии. Кроме ваших слов, у нас пока ничего нет. Но, тем не менее, флот исчез. Исчез бесследно. Невозможно представить ситуацию, когда ни один корабль не успел запустить в подпространство информационный зонд. На таких огромных расстояниях, как вы, наверное, знаете, прямая связь невозможна. Но запрограммированные зонды при аварийных ситуациях… при критических ситуациях сами покидают материнский корабль и через подпространство прибывают в заданную точку. В нашем случае — это всегда Российская орбитальная станция у Плутона. Даже если бы произошла катастрофа, мы бы уже знали об этом. Но мы не знаем ничего. Никто не послал сигнал бедствия, ни одно судно не запустило зонд. Все данные, что у нас есть, — лишь ваши показания. Показания единственных спасшихся из состава флота. Вы понимаете, насколько всё это неправдоподобно?
— Товарищ подполковник, — обратился к нему я. — А как же самописцы? Там всё есть.
— Давайте пока забудем про самописцы, лейтенант, — он сделал предупреждающий жест. — Просто поставьте себя на наше место и скажите, что в таком случае подумали бы вы? Какие вопросы задавали? И поверили бы себе на слово?
Хоть к военному человеку я испытывал определённое доверие, его вопрос поставил меня в тупик. Пусть он из разведки, которую мы — пилоты — не особо любим, и у нас к ней, как говорили инструктора, свои счёты, он всё же из своих. Ему я был готов доверять.
Но странного вопроса не понял.
— Вы издеваетесь надо мной, товарищ подполковник? — моя горячая натура очень быстро взяла верх над показным спокойствием. — Я всё это видел своими глазами. Вы хотите, чтобы я начал сомневаться в себе? Чтобы убедил себя, что это был сон? Зачем мне ставить себя на чьё-то место? Я видел то, что видел. Это не мираж, не галлюцинация. Это был НЛО. Такие же выводы сделал Искусственный Интеллект. Именно он сообщил нам об этом. Он сообщил, что человеческой цивилизации такие технологии недоступны. И, если так говорил он, как я — простой пилот — могу в нём сомневаться?… И да: мы с друзьями действительно сражались с ним. Мы столкнулись с объектом, который умел трансформироваться и генерировать другие объекты. Мы уничтожили один из таких объектов и вынуждены были бежать… В общем, всё так, как я уже не раз говорил. А если вы всё ещё продолжаете сомневаться — идите в задницу. Больше мне сказать нечего.
Я говорил, как думал. Говорил, как считал нужным. Мне было всё равно, обижу ли я кого своими словами или нет. Даже было всё равно, если кто-то сочтёт мои слова нарушением субординации. Мне до смерти надоело повторять одно и то же. Рассказывать и переживать раз за разом. Меньше всего на свете я хотел вспоминать о том, как мы дрейфовали в космосе, как таяли наши надежды, как готовы были сдаться мои друзья. Как заканчивался кислород, как голод крутил желудок, как я пил собственную мочу. Никогда бы я не хотел возвращаться туда, где правили неизбежность и неминуемая гибель. Никогда бы не хотел вспоминать, как тянулась к пистолету рука, как я уговаривал практически сломавшегося Илью продержаться ещё хотя бы сутки. Я выжил и хотел вычеркнуть эти воспоминания из жизни. Я рассказал комиссии абсолютно всё. Ничего не утаил. Рассказал даже о своих переживаниях, с трудом сдерживая слёзы. Но им, судя по всему, не доходило. Они продолжали сомневаться. И с меня было достаточно этого цирка.