Но с другой стороны, есть вещи куда более важные. Во всяком случае, для меня.
Я старался никогда никого не подводить. Старался ответственно относиться к своим обязанностям. Я сам выбрал эту стезю, сам решил довериться тем, кто, в итоге, стал моими друзьями. Старался не только не ошибаться, но и делать так, чтобы моё присутствие в звене делало его лучше. Делало его сильнее. Я не пытался брать на себя слишком много, но всегда был готов подключиться. Дать совет Лёхе или Илье. И я ни сколько не сомневался, что они меня выслушают. Что относятся ко мне не как к придатку, а как к полноправному члену коллектива. Коллектива, где все равны и всегда пойдут друг другу навстречу. Чем-то пожертвуют даже, если на то будет необходимость.
В звене капитана Гринёва, я был уверен, всё будет наоборот. Я ни секунды не сомневался, что волюнтаризм — это его кредо, как командира. К моему мнению или к мнению второго пилота в звене он не станет прислушиваться. Я буду обречён выполнять приказы, постоянно получать нагоняи и чувствовать себя нерадивым школьником. И пусть он в какой-то степени прав на счёт шансов выживания, мне надо хорошо подумать: хочу ли я быть всего лишь деталью механизма, или дружба всё же превыше всего. Над этими двумя вопросами я поразмышляю, когда останусь наедине с самим собой.
Глава 19. Никита
Два дня спустя. Лейтенант Терехов Никита Олегович.
Крайние два дня я был сам не свой, как говорится. Ребята требовали отчёта о том, как прошёл тет с Гринёвым, а я лишь отговаривался дежурными фразами. Пытался юморить и ничем не демонстрировать, что слова героя России заставили меня по-иному посмотреть на происходящее. Сам себе я признавался, что чувствовал смятение. Но тщательно скрывал его от других.
И сейчас, ранним утром того самого Дня Открытых Дверей, я продолжал мучиться. Я стоял перед выбором с большой буквы "В". Мои друзья, видимо что-то почувствовав, вели себя настороженно и молчаливо. Даже Лёха не брызжил энергией. Я заметил, как он недовольно поглядывает на меня, словно подозревает в чём-то нехорошем. А Илья, застилая постель, хмуро кривился. Он всегда был весьма впечатлительным и всё принимал слишком близко к сердцу. К дружбе он относился крайне серьёзно и был готов жертвовать своими интересами ради нас. Хотел лишь, чтобы это было не напрасно. Чтобы мы продолжали оставаться вместе.
Но, хоть мы никогда ничего друг от друга не скрывали, о результатах встречи с капитаном я всё же предпочёл умолчать. Мне казалось, это касается лишь меня, а никого другого. Видимо поэтому, сейчас мои друзья испытывали ко мне недоверие. Не пытались давить и вызвать на разговор, а впервые засомневались.
Но здесь ничего поделать было нельзя. Я не мог просто так взять и отказаться. И не мог просто так согласиться. Всё же с парнями вместе мы отлетали не одну тысячу километров. Прошли через огонь, воду и сейчас, вроде как, проходим через медные трубы. Я без колебаний мог доверить им свою жизнь, а они, уверен, доверяли мне. Но слова капитана Гринёва не выходили из моей головы. Когда я отключал эмоции и начинал мыслить логически, иного выбора, кроме перехода в другое звено, не видел.
Правда, едва отворились двери комфортабельного автобуса, я забыл обо всём на свете. Когда я увидел слегка располневшее лицо жены — щёки, как у хомячка, вызвали на моём лице умилительную улыбку — и пузико, спрятанное за краями дорогого пальто, я обо всём забыл. В кои-то веки я мог сосредоточиться на том, что действительно важно.
Таня спрыгнула со последней ступеньки и повисла у меня на шее. Сжала так крепко, что мне показалось, что я сейчас задохнусь. Не только от обнимашек, но и от переполнявших меня чувств.
— Как долетели? — это первые слова, которые мне удалось из себя выжать.
— Всё нормально, сынок. Не переживай за нас, — отец стоял чуть в стороне, улыбался и не решался подойти. Он смотрел на нас с Таней и радовался.
— Ваши вояки любят комфорт, как и все обычные люди, — мама же не стала стесняться и полезла напролом. Он сжала в объятиях и меня, и Таню.
— Полегче! — весело воскликнула та. — А то прямо здесь кому-то придётся принимать роды!
— Ой, прости, девочка. Дай сына хоть расцелую, — и она действительно полезла целоваться, заставив меня по-настоящему смущаться.
— Мам, прекрати, — попросил я, украдкой смотря по сторонам. Но такие сцены происходили повсеместно. Автобусы всё прибывали и прибывали, исторгая наружу батальоны счастливых родственников.