Затем откланялся и я. Роза сунула мне кулек с пирожными. Я подарил их сыну «мамочки», который, как и во всякий вечер, устанавливал на тротуаре котел с колбасками.
Я задумался — чем бы заняться. Идти в бар мне определенно не хотелось. В кино — тоже нет. Разве что пойти в мастерскую? В нерешительности я посмотрел на часы. Было восемь. Кестер, вероятно, был уже там. В его присутствии Ленц не посмеет опять бесконечно болтать про эту девушку. Я пошел в мастерскую.
В ней горел свет. И не только в помещении — весь двор был ярко освещен. Кроме Кестера, не было никого.
— Что тут происходит, Отто? — спросил я. — Уж не продал ли ты «кадиллак»?
Кестер рассмеялся.
— Нет. Просто Готтфрид устроил небольшую иллюминацию.
Обе фары «кадиллака» были включены. Машина стояла так, что снопы света через окно падали прямо на сливу в цвету. Какая-то удивительно яркая меловая белизна. А черный мрак по обе стороны дерева, казалось, шумит, как море.
— Фантастика! — сказал я. — А где Ленц?
— Пошел купить чего-нибудь поесть.
— Блестящая идея, — сказал я. — Что-то у меня вроде как ветер в голове. Но, возможно, это просто голод.
Кестер кивнул.
— Поесть — всегда хорошо. В этом основной закон всех старых вояк. Знаешь, и у меня сегодня, кажется, ветер гулял в голове — я записал «Карла» на гонки.
— Что? — спросил я. — Уж не на шестое ли число?
Он кивнул.
— Ничего себе, Отто! Но там ведь будут самые что ни на есть асы.
Он снова кивнул.
— По классу спортивных машин выступает Браумюллер.
Я принялся засучивать рукава.
— Ну, коли так, Отто, то за дело! Выкупаем нашего любимца в масле.
— Стоп! — крикнул только что вошедший последний романтик. — Сперва сами подзаправимся.
Он развернул свертки с ужином: сыр, хлеб, твердокаменная копченая колбаса и шпроты. Все это мы запивали отлично охлажденным пивом. Ели мы так, словно от зари до зари молотили цепами зерно. Потом взялись за «Карла». Работали два часа, все проверили и отрегулировали, смазали подшипники. Вслед за этим Ленц и я поужинали вторично. Готтфрид включил свет и на «форде». При аварии одна его фара уцелела. И теперь, укрепленная на выгнутом кверху шасси, она испускала косой луч света куда-то в небо.
Вполне удовлетворенный, Ленц повернулся к нам.
— Ну вот! А теперь, Робби, достань-ка бутылки. Давайте отметим «Праздник цветущего дерева»!
Я поставил на стол коньяк, джин и два бокала.
— А ты? — спросил Готтфрид.
— Я пить не буду.
— Что?! Почему не будешь?
— Потому что пропала у меня охота продолжать это чертово пьянство!
Ленц пристально посмотрел на меня.
— Отто, наш ребеночек свихнулся, — сказал он Кестеру.
— Оставь его в покое. Не хочет — не надо, — ответил Кестер.
Ленц налил себе полный бокал.
— Вообще у этого мальчика с некоторых пор пошли завихрения.
— Это еще не самое худшее, — заявил я.
Над крышей фабрики напротив нас взошла большая красная луна. Некоторое время мы сидели молча.
— Скажи мне, Готтфрид, — заговорил я затем, — ведь ты специалист по части любовных дел, не так ли?
— Специалист? Нет, я классик любви, — скромно ответил Ленц.
— Хорошо. Я хотел бы знать, всегда ли влюбленный человек ведет себя по-идиотски?
— То есть как это по-идиотски?
— Ну, в общем так, как будто он полупьян. Болтает невесть что, несет всякую чепуху, да еще и врет.
Ленц расхохотался.
— Что ты, детка! Ведь любовь — это же сплошной обман. Чудесный обман со стороны матушки-природы. Взгляни на это сливовое дерево! И оно сейчас обманывает тебя: выглядит куда красивее, чем окажется потом. Было бы просто ужасно, если бы любовь имела хоть какое-то отношение к правде. Слава Богу, что растреклятые моралисты не властны над всем.
Я встал.
— Так, по-твоему, без некоторого жульничества это дело вообще невозможно?
— Да, детонька моя! Вообще невозможно!
— Но ведь тогда можно попасть в глупейшее положение.
Ленц усмехнулся.
— Запомни одну вещь, мальчик: никогда, никогда и еще раз никогда ты не окажешься смешным в глазах женщины, если сделаешь что-то ради нее. Пусть это даже будет самым дурацким фарсом. Делай все, что хочешь, — стой на голове, неси околесицу, хвастай, как павлин, пой под ее окном. Не делай лишь одного — не будь с ней рассудочным.
Я оживился:
— А ты что скажешь, Отто?
Кестер рассмеялся:
— Пожалуй, все это так и есть.
Он встал и поднял капот «Карла». Я достал бутылку рома, еще один бокал и поставил их на стол. Отто включил зажигание, нажал на кнопку стартера, и двигатель зачавкал — утробно и сдержанно. Ленц, положив ноги на подоконник, глядел в окно. Я подсел к нему.