* * *
– Я завтра уеду, – сказала Ася.
– Куда? – рассеяно спросил я. Не то, чтобы мне было сильно интересно.
– Домой.
– Зачем?..
– У мамы н-ноги совсем никакие. Надо помочь… с картошкой. И вообще.
Я лениво посмотрел на нее. Вся она была чистенькая, опрятная, скромная. Скучная. Скучным был однотонный шерстяной сарафан с синими пуговками, и целомудренно теплые молочные колготы, обтягивающие пухлые икры, и закрытые туфли с пряжками бабушкиного фасона, и волосы, гладко заколотые в немудрящий узел, и бледное лицо, для которого любая косметика была запретным плодом из-за непременной аллергии. Школьница-заучка на линейке, разве что бантов не хватает. Непорочность, возведенная в занудство. Были времена, когда эта постная невинность будила во мне запретные, порицаемые мной самим, но невыносимо жгучие желания: своего рода либидо, настоянное на родительском умилении. Это работало, пока мы встречались урывками, скрываясь от всех, и закончилось ровно через неделю после того, как мы, в той же обстановке строжайшей и неясной мне тайны, стали вместе снимать квартиру. После наступил тягостный период длиной чуть ли не в год, когда вид любой мало-мальски яркой женщины, встреченной на улице, отзывался во мне уколом ревнивой зависти – непонятно только, к кому. Впрочем, потом появилась Нина… и стало полегче.
– Надолго?
– Не знаю… – она замялась, и это значило, что она стесняется о чем-то попросить. – Н-наверное, долго. Она же там одна. И к-картошка…
Я представил, как этот тепличный ангел, задрав попу кверху, копается детскими пальчиками в картофельной грязи, и поморщился.
– Далась тебе эта картошка, – хмыкнул я. – Имей в виду, я с тобой не поеду. Не завтра, по крайней мере.
Она промолчала, глядя себе под ноги. Я тоже посмотрел. При ходьбе она ставила носки туфель немного внутрь, и это всё еще было мило.
– Ася, я сто раз говорил, что у меня все не так, как у тебя, – я старался быть убедительным. – Я не могу просто взять и уехать в деревню. Меня все время ждут какие-то дурацкие люди. У меня работа, понимаешь? Неужели так сложно предупредить заранее?
И снова она не ответила, и я уже был уверен, что она молчит назло, транслируя свое недовольство напрямую мне в мозг. Чтобы пригасить раздражение, я дососал остатки пива и с грохотом швырнул бутылку в урну у тротуара. Затылок Аси чуть вздрогнул.
– Ладно, – мрачно заявил я, сдавшись. – Я приеду в субботу и мигом выкопаю всю твою картошку. Все, закрыли вопрос? Теперь ты не будешь дуться, как мышь на крупу?
Она, наконец, подняла голову и скептически задрала рыжую бровь:
– Да что ты завелся-то? Там картохи этой… на полдня. Сиди дома, отдохнешь хоть. Я п-просто задумалась, как мы теперь вообще будем – я там, ты здесь…
– Всё равно, – по инерции сказал я, остывая, – надо было раньше сказать. И мы могли бы что-то придумать. С нами и с твоей мамой.
– Ну вот, сейчас у т-тебя есть возможность что-то придумать, – печально улыбнулась она.
– То есть ты точно решила ехать?
– Да. П-прости.
Я вдруг почувствовал странное воодушевление. Мелькнула мыслишка о том, что если Ася будет торчать хрен знает сколько на матушкиных грядках, то, значит, Нина… Да нет же, болван! – я мысленно врезал себя по башке, ужасаясь собственной подлости. Всё, в жопу всех этих Нин, Оль, Лен, Насть и прочих шлюшек, которые спят и видят, как бы спустить перед первым встречным юбку. Хватит… Буду монашески сидеть один и писать свои долбанные рассказы, и может быть, если меня все оставят в покое, то начнет что-то получаться. Максимум – пиво по вечерам… И вообще, подумал я, радоваться можно только тому, что небольшая разлука пойдет нам обоим на пользу. Буду приезжать к ней… ну, скажем, на выходных. Или через выходные. И все будет хорошо.
– Ты не скучай, пожалуйста, – тихо сказала Ася. – Я же все равно буду с тобой, п-просто издалёка. И буду думать о тебе все время. Буду приезжать к тебе на выходных… И все будет по п-прежнему. Да?
– Нет уж, – вздохнул я. – Лучше я к тебе. Через выходные…
– Хорошо… я тебя люблю.
– Я тоже.
Мы молча пошли дальше. Ежевечерний променад, мать его. Ася считала такие прогулки полезными для фигуры (она находила себя полноватой, и, черт возьми, была права в некоторых деталях – хотя сам я в глубине души признавал, что ее округлые формы при близком контакте гораздо приятнее селёдочных ребер иных диетических красавиц). Ну а мне, в то время еще не озабоченному своей внешностью, в качестве мотивации позволялось прихлебывать во время моциона из бутылки. Я полез в рюкзак за очередной, третьей или четвертой порцией, предложил жестом Асе – она отказалась, немного по-птичьи покрутив головой.